Людмила Викторовна Астахова Яна Горшкова 
Дары ненависти

Помни о жизни – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru
«Дары ненависти»: Эксмо; М.; 2010
ISBN 978-5-699-44333-8
Аннотация

Три луны царят в ночном небе, и три народа живут на земле. Три народа, разделенные веками жестокой вражды, веками войн и нашествий, так и не сумевшие поровну поделить Джезим – Землю Радости, землю столь же прекрасную и щедрую, сколь и политую слезами и кровью. Давным-давно покоренные и завоеватели смешали кровь в своих потомках, но старая ненависть жива и поныне. Разные люди, разные боги, разные государства, и только Проклятие на всех одно.
Никто не знает и не желает знать, на чьей стороне истина и кто был прав, а кто виноват в древнем раздоре. Если есть повод ненавидеть и возложить всю вину на кого-то другого, то кому нужна правда?
Но пока живо Проклятье Внезапной Смерти, у Джезима нет надежды.
И все же есть предел ненависти и вековечной вражде…

Людмила Астахова, Яна Горшкова
Дары ненависти

Ивану и Олегу, нашим сыновьям 

Пролог

Ночью ударил мороз. Да такой, какого Саннива не знала уже полсотни лет. А накануне весь день шел дождь. В последние годы – обычное дело в январе. Как зарядит на несколько дней, так хоть из дому не выходи. И вдруг налетел северный ветер, выстудил, выморозил, сковал тонкой корочкой льда все вокруг. А следом выглянуло солнце, превратив каждое дерево, каждый кустик в сверкающие хрустальные подсвечники. Очень красиво, очень празднично. То, что нужно в столь знаменательный день, чтобы его запомнили на долгие годы.
На завтрак Лерден заказал нежный омлет, индюшачью котлетку, кусок клубничного торта и бокал кларета. Не забыл он напомнить и о чистой смене белья, особенно настаивая на свежей рубашке. После ванны тюремный цирюльник тщательно выбрил клиента и подстриг его отросшие в заключении волосы до приемлемой длины.
– Шея должна быть открыта, – напомнил Лерден, придирчиво разглядывая через два зеркала свой затылок. – И подровняйте височки. В этом месяце бакенбарды уже не в моде.
Ровно к одиннадцати часам, когда за ним пришли, лорд Гарби был готов.
– Лерден Баркарна Гарби?
– Так точно, пристав.
– Соблаговолите проследовать за мной.
Конвоиры обыскали приговоренного на предмет тех вещей, коими он мог бы совершить самоубийство, но ничего не нашли. Лорд Гарби самостоятельно покинул свою камеру, к общей радости тюремщиков не буяня и не бранясь, как это порой случалось с ведомыми на казнь. Иные узники до последней минуты сопротивлялись: цеплялись руками за нары, за стены, за двери; плакали, кричали обезумевшими от отчаяния голосами.
– Не желаете шапочку надеть? На улице мороз, а ехать нам не менее получаса, – участливо спросил доктор, чей долг был констатировать смерть.
– Спасибо, сударь. Даже если я отморожу по дороге уши, то хуже им уже не будет, – ухмыльнулся Лерден.
– Как пожелаете, милорд, – пожал плечами тот.
Солнце сияло, лед блестел, и казалось, над Саннивой разливается тихий звон. Это ветер легонько трогал обледеневшие ветки, и они отзывались на его прикосновения, будто стеклянные колокольчики.
А Лерден Гарби щурился от яркого света и улыбался своим мыслям, словно его везли не на казнь, а на бал. Открытый экипаж двигался не быстро и не медленно, а в таком темпе, чтобы горожане успели поглазеть на государственного преступника и ощутить всю тяжесть карающей длани закона, а сам злодей – попрощаться с этой жизнью. Чем, собственно, Лерден и занимался. Только не так, как это принято, а в своей собственной манере – легкомысленно и цинично. Посылал воздушные поцелуи прелестным девушкам, а специально для серьезных матрон корчил рожи, сводя глаза к переносице и вываливая язык. Неизвестно, что чувствовали суровые саннивские дамы, но детишкам нравилось. Они хохотали до упаду. Доктор недоуменно переглядывался с приставом, а конвоиры облегченно вздыхали. Этого шутника не придется волочь на эшафот за руки и за ноги. Что значит благородный человек, воспитанный в старом синтафском духе стойкости, он никому не станет причинять неудобств. Вот всегда бы так!
Площадь Мира, где должна была состояться казнь, заблаговременно очистили ото льда и даже посыпали песочком, чтобы почтенная публика случайно не покалечилась. Подиум тщательно подмели, протерли замшевой тряпочкой усекающую машину, дополнительно смазали маслом все металлические детали, кроме лезвия. Даже короб, в который потом положат тело и голову, был новехонький.
– Мужайтесь, милорд, – тихо сказал пристав, придерживая приговоренного под локоть, чтобы тот мог спокойно выйти из экипажа.
Лерден не взошел, он взлетел по ступенькам, так легко ему было и свободно. Развернулся к толпе и чуть не ахнул. О Предвечный! Что это было за зрелище! Море человеческих голов разлилось перед ним. Лица и глаза, глаза и лица, мужские шляпы, дамские капоры, перья, ленты…
По всему периметру площади Мира росли старые клены, превратившиеся этой ночью в настоящую сверкающую корону из хрусталя и серебра. Сверху – синий купол небес, а над головой – зеркально блестящее, наточенное до бритвенной остроты лезвие, торжественно вознесенное на высоту в два человеческих роста. Да в такой день и умереть не страшно. Унести с собой в вечность всю эту красоту дано не каждому.
С рождения обладавший великолепным вкусом и артистичностью, Лерден Гарби прекрасно представлял, как он выглядит со стороны – изящный, как статуэтка, хоть невысокий, зато прекрасно сложенный, не красавец, но невероятно обаятельный, в белоснежной рубашке, небрежно расстегнутой на груди, брюках, обтягивающих стройные ноги, и начищенных до блеска сапогах. Народу нужен праздник, зрелище, фонтан впечатлений? Они у нас есть!
Приговор был оглашен еще в суде, текст его напечатали и развесили по всей столице. Имущество будет продано с молотка. Все формальности, вроде завещания одежды в пользу палача, соблюдены, прощальные письма разосланы родне. Вроде бы все, кроме самого последнего. Лерден сразу же нашел глазами закрытую карету с гербом Янамари на дверце. Очень хорошо! Теперь он был спокоен – она пришла. Значит, не зря, все не зря.
– Займите свое место, сударь, – попросил палач.
И тогда Лерден сделал то, что хотел с самого начала. Он грациозно поклонился, выпрямился, сложил руки вертикально лодочкой перед грудью, затем изобразил ими ромб, приставил пальцы к подбородку и резко простер ладони перед собой в сторону янамарской кареты. Словно призывая помнить о себе женщину, спрятавшуюся внутри. В толпе зашептались, конвой напрягся, палач легко коснулся плеча подопечного, мол, не задерживайтесь, милорд, впереди самое интересное.
Лерден, собственно, и не собирался, он сделал все, как полагается: смиренно лег на ложе животом, умостил голову в специальном углублении. И пока сверху опускали планку с выемкой для шеи, думал лишь о том, как ему удалось вывернуться из когтей Эсмонд-Круга, так опрометчиво поторопившегося предать его казни. Но теперь за дело возьмется леди Янамари, графиня-шуриа, а значит, смерть его не будет напрасной.
«Я успел подать знак! Успел!» – мысленно ликовал Гарби, совершенно не думая о смерти.
Она его не страшила, и вовсе не потому, что Лерден был такой храбрый, совсем нет. Просто теперь он точно знал, что есть кое-что пострашнее смерти. И чем скорее его голова отделится от тела, тем быстрее Джойана Янамари сделает первый шаг, тем быстрее кончатся страдания и безнадежность, а вечность станет на несколько минут короче и бездна менее глубокой.
– Ну? Скоро вы там? – сварливо буркнул Гарби, заметив, что палач мешкает.
– Сначала барабаны.
– А! Понятно.
По команде пристава барабанщики отбили короткую зловещую дробь, затем грохот резко смолк. Над площадью повисла немыслимая для такого скопления народа тишина. Почти живая и осязаемая.
«Я верую. Я помню. Я никогда не…»
Палач отпустил веревку, лезвие, со свистом рассекая воздух, скатилось по направляющим желобам вниз, прервав мысли Лердена Гарби и саму его жизнь.
Звук удара об доски помоста стал сигналом, чтобы онемевшая на миг толпа яростно взревела от ужаса и восторга. Голова казненного злодея, весело подпрыгивая, откатилась в сторону и застыла. Мертвые серые глаза Лердена уже зрили будущее, такое, которое устрашило бы многих и многих, но губы его, безнадежно скованные смертью, остались безмолвны. К сожалению или к счастью.

Часть ПЕРВАЯ

Джойана Алэйа Янамари

Рассвету не пришлось искать щель в тяжелых портьерах, он свободно ворвался в спальню сквозь незашторенное окно, как самый желанный гость. Щекотно тронул ресницы дремлющей женщины, заставив ее улыбнуться. Вот теперь каждый может заняться делом: хозяйка – повернуться на другой бок и снова заснуть, а рассвет – позволить себе укутаться в густой текучий туман и сырой ветер. Апрель месяц на дворе все-таки. Снег сошел совсем недавно, и только кое-где на южных склонах начала пробиваться трава, а настоящую весну в Янамари еще пару недель ждать – пока сменится погода и прогреется земля.
Вот и подождем. А пока пусть мелко брызжет то ли дождик, то ли снежок, скрипят старые вязы и ветер треплет мокрые полотнища флагов. Под этот мерный шорох спится особенно сладко. А если еще под боком пристроится маленький мальчик, теплый-претеплый, то можно и до полудня глаз не разомкнуть.
– Идгард, тебе не стыдно? – шепнула Джона, целуя сына в светловолосый затылок. – Ты уже такой большой.
Ребенок что-то сонно и неразборчиво пробормотал в ответ, стиснув в горячем кулачке ее указательный палец. Ах, совенок, совенок, за что ж тебя ругать? За то, что дитя стосковалось в разлуке? Это ведь для взрослого месяц пролетает почти незаметно, а для пятилетнего малыша три долгие весенние недели – срок преизрядный.
Джона тоже соскучилась по младшему сыну, да так сильно, что сама, вернувшись из столицы в поместье, не спускала его с рук. Тискала, играла с ним, таскала за собой повсюду. Вот он теперь и бегает каждое утро досматривать сны в спальню родительницы.
Прежде чем покинуть постель, Джона укутала мальчика в одеяло, соорудив из него то ли гнездышко, то ли теплый кокон:
– Спи, спи, мой совенок.
Скоро волосы у Идгарда приобретут отчетливый сизый оттенок, глаза из светло-нефритовых станут золотистыми, и тогда мало кто ошибется, чьей он крови. Но несколько лет относительного покоя еще есть, а потом… Загадывать так далеко у Джоны не получилось бы при всем желании, но она и не пыталась. Надо еще дожить. Столько рассветов предстоит встретить, прежде чем леди Джойане придется всерьез думать над судьбой сына.
А пока – она быстро набросила поверх ночной сорочки халат, сунула узкие ступни в туфли, одновременно дергая за ленту звонка. Вставать – значит вставать.
Тяжелый старомодный шлафрок, доставшийся Джоне по наследству от покойной матери, шлейфом волочился сзади, к тому же он прекрасно защищал от сквозняков, беспрепятственно гулявших по огромному дому. Что значит старые добрые вещи, делавшиеся исключительно ради удобства, а не в угоду очередному поветрию моды. В одеяниях, которые предписывалось носить в этом сезоне, недолго простудиться и помереть. Может быть, поэтому нынешние платья так напоминают погребальные саваны? Нет, ну точно! На знаменах Моды начертано золотом: «Естественность – прежде всего!» Никаких корсетов, никаких фижм и прочих приспособлений для введения в заблуждение окружающих, прежде всего мужчин. Какая трогательная забота, надо же!

Лицо у горничной было чуть помятым, словно она полночи провела… И ведь точно! Именно там, где предположила Джона. И с тем, с кем надо. От девушки веяло жарким барахтаньем под толстым одеялом, бесстыдством и глупостью, которая пока еще больше наивность и неопытность, чем окончательное затвердение мозгов. Ох, допрыгается она.
– Милая, завтрак мне в кабинет через полчаса. – И вслед уже убегающей девице: – Скажи привратнику, что я жду письмо из Саннивы. Курьера – чтобы сразу ко мне. – И чуть не забыла: – Рамман уже встал?
Служанка, привыкшая к такой последовательности распоряжений, потопталась на месте несколько лишних минут, на тот случай, если у госпожи появятся новые мысли и вопросы.
– Молодой хозяин вчера изволили поздно ко сну отойти. Почивает.
Джона недовольно наморщила нос.
«Ах, вот оно что?! Изволили припоздниться в кровать, а теперь почивают? Как это мило с их стороны. А если мы их сейчас изволим пробудить, то – что будет?»

Старший сын и наследник Янамари предпочел занять комнаты в новом крыле, пристроенном в прошлом году. Правильно сделал. Рамман уже взрослый и должен соответствовать статусу. А молодому графу, наследнику имени и земель, негоже обретаться в маленькой детской.
Услышав мягкое шлепанье кожаных подошв, оглянулся дворецкий, тут же поклонился, расплываясь в улыбке:
– Доброе утро, миледи!
– И тебе, Юкин.
– Есть ли у вас какие-то пожелания, миледи? Ванну? Заложить коляску?
– Никаких, совершенно никаких, – рассмеялась Джойана, отмахиваясь от угодливого слуги, точно от осы, обеими руками.
– Очень правильно. Погода сегодня отнюдь не для прогулок, – заявил Юкин, важно оттопыривая нижнюю губу. – Паршивая погода, если вам угодно знать мое мнение, миледи.
Джона бросила рассеянный взгляд в окно. Отличная погода: моросит дождик, низкие тяжелые тучи медленно плывут на север, черная полоса еще безлистного, голого леса на самой линии горизонта. Только глухие к голосам духов ролфи могут считать такой прекрасный день паршивым. Хуже них лишь диллайн – абсолютно закрытые для тончайших миров. Высокий, нагулявший за последние тридцать лет изрядный животик полукровка Юкин, пожалуй, сочетал в себе оба недостатка – «глухоту» Вторых  и «слепоту» Первых . Иногда Джона пыталась себе представить, как это – не внимать зову, не слышать голосов рек и перелесков, озер и тропинок, облаков и камней, не видеть самою Жизнь. Старалась изо всех сил, но так и не смогла понять – как можно так жить? Впрочем, окружающие, в том числе и Юкин, смотрели на нее с не меньшей жалостью, только по другой причине.
– А я бы не отказалась от прогулки…
– Поберегите себя, миледи. Не ровен час, простудитесь.
– Ладно, ладно, носа сегодня из дома не покажу, – пробурчала Джона, не желая расстраивать добросердечного дворецкого.
И отвернулась, чтобы не видеть довольной улыбки на лице Юкина. Бедный полукровка. Так и просидишь всю жизнь в своей норке. Э-эх…
А Рамман уже проснулся. И застать его врасплох не удалось. Резким рывком отворив дверь в спальню, Джона оказалась вынуждена ловить одну за другой маленькие, набитые травами подушечки, брошенные метким юношей. Несколько минут они азартно перекидывались мягкими «снарядами», прыгая по старинному ложу. Любимая игра, бережно сохранившаяся с детства в качестве традиции, хотя Рамману будущей зимой исполнялось семнадцать и он перерос мать на две головы. Древнее творение столяра под ногами скрипело, но не сдавалось.
Джона подловила момент и выдернула из-под ног сына одеяло.
– Ага! Попался?!
– Ну уж нет.
Он стал ее последней и самой интересной игрушкой – живой, говорящей, любящей. Сколько Рамман себя помнил – родительница не воспитывала его, она с ним играла. В дочки-матери. Точнее, в «сыночки-матери»: в чтение, в прогулки, во всамделишную маму и ее малыша, так весело, непринужденно и эгоистично, как это бывает у женщин, слишком рано познавших материнство.
– Слуги говорят, ты поздно лег. Свидание? – лукаво поинтересовалась Джона, когда их маленькое шутливое побоище закончилось почетной ничьей.
Юноша не смутился вопросом. Считалось, что сердечных секретов меж родственниками не водится.
– Ах, если бы! Опять засиделся над отчетами. Каракули лорда Кутберта может понять только профессиональный шифровальщик. При каком императоре он каллиграфии учился-то?
Императорский наместник, призванный руководить делами графства до совершеннолетия Раммана, потому и был выбран на эту должность, что отличался педантизмом и скрупулезностью. Его доклады предназначались еще и для обучения наследника Янамари азам сложной науки управления.
– При Дагберте Четвертом. Кажется… Ты слишком серьезен для своих лет, дорогой. Я могу тебя познакомить…
– Мама!!!
– Она замечательная девушка! Ты не пожалеешь.
Мать и сын встретились взглядами. Если бы Рамман не изучил свою драгоценную родительницу, решил бы, чего доброго, что она и впрямь озабочена его излишней серьезностью.
– Мама, я уже жалею, что сегодня не заперся на ключ, раз уж ты так преисполнена жаждой сводничества, – жестко ответствовал он, не давая ей ни малейшего шанса.
Джона даже немного обиделась. Это – нечестно!
– Я никогда от вас не запиралась. Сегодня вот снова Идгард прибежал перед рассветом.
Рамман нахмурился. Он знал, почему младший брат каждое утро мчится в родительскую спальню. Потому же, почему он сам поступал так в свое время. Нашлись, значит, «участливые» люди и рассказали малышу всю правду.
«Выясню – кто, тут же выгоню в шею, – мысленно посулил юноша неведомому доброхоту. – А я обязательно выясню».
Он до сих пор помнил тот ужас, который испытал, узнав, что его самая лучшая, самая красивая, самая добрая мама – шуриа, проклятая , обреченная однажды не проснуться без всякой причины. Первой мыслью было найти способ избавить Джону от проклятия – отыскать могущественного волшебника, добыть драконьей крови или рог единорога, как это делают герои сказок – могучие витязи-рыцари. Все те же «добряки» не пожалели времени и сил, чтобы посвятить в подробности: не существует никакого средства, а шуриа обречены на внезапную смерть вот уже тысячу лет. Дескать, однажды за миг до восхода солнца отступающая ночь унесет в стальных когтях душу леди Джойаны, оставив тело бездыханным. Так и будет рано или поздно. Лучше, конечно, чтобы поздно, но бедный мальчик должен заранее подготовиться… Ну, и всякая прочая зловредная ерунда, подаваемая под соусом благих намерений.
Страшный удар для ребенка, что ни говори. И Рамман точно так же, как сейчас Идгард, сломя голову бежал в опочивальню, чтобы не дать злодейке-ночи сделать свое черное дело, подныривал под одеяло и до синяков впивался пальцами в запястья Джоны. Та что-то сонно мурлыкала, пыталась щекотаться, а потом они засыпали в обнимку – абсолютно счастливые. Отец только, знай, посмеивался и обзывал Раммана «маменькиным подбочным сынком». Тот никогда не обижался.
– Жаль, что ты не можешь взять Идгарда с собой в Санниву. Зимой тут скучно. А в этом году так вообще тоска была смертная.
Гнилая зима выдалась – оттепель сменялась оттепелью, сплошная серость и сырость, настоящий снег выпал лишь в начале марта.
– А помнишь, как мы ходили на представления господина Финно? – вдруг спросила Джона.
Горластые зазывалы, яркие флаги, трубачи, канатоходцы, танцовщицы в блестках, дрессированные мартышки, леденцы на палочке, акробаты – что еще нужно для счастья пятилетнему мальчику?
– Конечно. А потом ты в кондитерской на перекрестке Ковровщиков с Златокузнецами покупала мне пончики с шоколадной начинкой, – облизнулся Рамман. – Идгарду они тоже очень понравились.
Джона сдержала обещание и привезла из столицы целую корзину сластей. Она потеряла на почтовой станции сундук с нарядами, порвала пальто и сломала зонтик, но подарки для детей из рук не выпустила ни на мгновение.
– Ты же знаешь, что в столице слишком много глаз и ушей. Идгарду там не место.
Спорить Рамман не стал, а просто перевел разговор на другую тему:
– Судя по твоему настроению, ты совсем заскучала. Считаешь, в Санниве уже все утихло?
Джона рухнула в мягкое кресло боком, возложив тощие длинные ноги на одну ручку, а спиной опершись на другую. Не умела она сидеть как все нормальные люди, просто не умела. Или не хотела. Нормальной же Джойана Алэйа графиня Янамари не была никогда – что правда, то правда.
– За четыре недели? В этом осином гнезде? Когда никаких развлечений, кроме неудавшегося заговора, не предвидится? О нет! – ухмыльнулась она. – Готова поспорить, тив Херевард каждую ночь спит и видит меня в канаве со сломанной шеей.
Джона с самым мечтательным видом созерцала высокий потолок аскетично белого цвета, без лепнины и прочих излишеств. И думала, что, пожалуй, со вкусом у мальчика все хорошо, плохо другое – Рамман изрядно сэкономил на аксессуарах, прямо как истинный диллайн. Гармония есть, но нет волшебства недосказанности. Кровь берет свое, как ни крути. А ведь он даже не похож…
– Тебе не следовало связываться с этим слабовольным ублюдком Лерденом Гарби, – мрачно молвил Рамман, решив, что настало время высказаться откровенно. – От него так и несло предательством.
– Много ты понимаешь, – огрызнулась Джона.
У прожженного интригана Гарби и в самом деле совести не имелось даже в зачаточном состоянии, он не гнушался самыми подлыми приемчиками, когда речь заходила о деньгах и власти, но предателем… Нет, милый мой мальчик, предателем Гарби никогда не был. Пожалуй, Лерден оказался единственным в этом грязном, липком, вонючем болоте, которое именуется Саннивой, кому было не безразлично, что происходит с Великой Империей Синтаф. Единственным, кого интересовало еще что-то, кроме альковных приключений, карнавалов, сплетен или забавных технических новинок вроде воздушных шаров. Лерден Гарби… Щуплый, тонкокостный, черноволосый, одного с ней роста, то бишь очень и очень невысокий для мужчины. «Коротышка Гарби», так его называли светские сплетники, «очаровашка Гарби» – немногочисленные, но очень опытные любовницы, лорд Гарби – враги, причем шепотом и предварительно облизнув пересохшие от волнения губы. Джоне больше нравилось его имя. Лерден, Лерден – само изящество. Ты и был само изящество, когда взошел на эшафот. Пристрастие к хрустящим от крахмала снежно-белым рубашкам потом… ну, в общем, потом принято выдавать за некую браваду, за насмешку над палачами. Но лорд Гарби просто не мог позволить себе умереть в несвежем белье. Никаких символов, судари мои. Своя очень чистая рубашка ближе к телу. И значительно приятнее.
– Он мог выдать меня с потрохами, он мог оговорить и утянуть за собой на плаху, но Лерден промолчал, – сказала Джона, глядя мимо сына, вернее, не глядя в его серые туманные глаза.
– Я…
– Ты не знал. Понимаю.
И все. Никаких воспитательных метóд, столь модных в наш прогрессивный и просвещенный век. Давать ли детям полную свободу до пяти лет или с младенчества относиться, как ко взрослым? Пусть господин Бертрэйд экспериментирует, а мы – по старинке – личным примером и собственными мозгами.
Джойана выбралась из кресла, легким движением взлохматила русые сыновьи локоны, а заодно и провела тонким пальчиком по каминной полке. Пыль! Что и требовалось доказать.
– Разумеется, Элсис – девушка приятная во всех отношениях, но я плачу ей жалованье не за…
– Мама!
– Не за твое… хм… просвещение, а за вытирание пыли, – твердо закончила начатую фразу блистательная графиня Янамари.
Настроение Джоны можно было смело сравнить с обширным гардеробом, из тех, что остаются после венценосных особ, когда каждый наряд имеет свой номер по каталогу и предназначен для строго определенного случая. Вот только что мягкое фланелевое платьице под названием «Бестолковая мамаша» леди Алэйа мгновенно сменила на шуршащую холодную тафту наряда «Суровая мать великовозрастного балбеса» (самого строгого кроя). Вроде тех, форменных, которые поголовно носят на архипелаге Ролэнси, чтобы сразу стало понятно, кто в каком чине и ранге, мимо кого гулять, задрав подбородок, а кому кланяться в ножки.
Рамману бы промолчать, но он уже слишком взрослый, чтобы не замечать очевидного и верить в случайности. Он уже давно взрослый. Когда твоя мать – шуриа, иначе не бывает.
– Зачем ты приходила? – спросил он, когда Джона уже стояла на пороге.
Острые выступы лопаток заметно дрогнули. Графиня Алэйа обернула к наследнику свой несовершенный профиль, тщательно занавесила тревогу тончайшей кисеей полуулыбки и молвила:
– Если что-то случится, я имею в виду, со мной случится, ты обратишься за помощью к Аластару.
Все-таки они были плоть от плоти и кровь от крови друг друга, что не могло ни радовать. Умение задавать правильные вопросы, чтобы услышать не то, что хочется, а правду, – это воистину дар свыше.
Аластар! Не имя, а выстрел в упор. Кажется, скажешь слишком громко, и по дубовой створке двери пройдет трещина, а то и по стене. Аластар Дагманд, граф Эск, чистокровный князь одержимых диллайн. Говорят, у него даже кровь золотого цвета, утверждают, что он никогда не спит, и шепчут, дескать, оборотень – он.
Рамман юлой завертелся, забегал кругами по ковру, то ли от ужаса, то ли от предвкушения.
Мать говорила не о смерти, она подразумевала менее радикальную опасность. Значит, чувствовала, что история с неудачным заговором еще не окончена и голова лорда Гарби в ней не кровавая точка, а запятая.
И если что-то случится…
Вообще-то, фигурально выражаясь, тучи над головой леди Янамари сгущались столь же регулярно, как и над долиной Намы – буквально. Что поделаешь, водораздел – место, где сталкиваются воздушные потоки. Джона из той же породы, к тому же проклятая , как все шуриа. Рамман даже успел привыкнуть, как-никак все детство – сплошной калейдоскоп перемен: внезапные ночные побеги из обжитого дома, месяцы захватывающих пряток по замкам и усадьбам, маскарады с переодеванием то в слугу, то в девчонку.
Но сейчас все серьезнее, гораздо серьезнее. Рамман Янамари, конечно, не шуриа, но кое-что чувствует. И если случится… Аластар…
Сероглазый русоволосый юноша собрал всю свою волю в кулак. Он – взрослый, он – уравновешенный, он сделает как дóлжно. И пусть… пусть с мамой ничего не случится. Эск никуда не денется, триста лет прожил и еще столько же проживет. Еще свидимся.

Вещи и люди различаются тем, что люди от рождения живы, а вещи – нет. Новые постройки мертвы, они красивы и чисты, на них приятно смотреть обычному глазу, но они безжизненны. В спальнях мужчины и женщины не любили друг друга, и не предавали, и не рожали детей, и не умирали от болезни или раны. В столовых не поднимали здравицы, не праздновали свадьбы и не справляли тризны. Медленно, медленно наполняется чаша жизни, постепенно дом станет живым и настоящим, и счастье диллайн и ролфи в том, что они не чувствуют разницы. Полукровки тоже, к слову. Поэтому Джоне в новом усадебном крыле холодно и неуютно, а в старом отцовском кабинете так хорошо и тепло.
Наверное, по причине неприязни к необжитым, чужим местам, из-за нежелания бежать куда глаза глядят от более сильных захватчиков шуриа стали добычей ролфи. Не самой легкой и не самой приятной, но все-таки. Не хотели Третьи  бросать свои живые дома, реки, поля, сады, леса и озера, упирались до последнего. В этом отношении Джона унаследовала дух своих предков. Она не отступится от задуманного, не откажется от того, что уже сделано. Даже сейчас, когда воздух пахнет смертельной опасностью, в ушах стоит протяжный свист летящего лезвия и глухой стук чего-то круглого, падающего на доски эшафота. У Лердена не было ни сердца, ни совести, и сложись все так, как они задумали, уже через пару лет он сделал бы все возможное, чтобы покатилась голова графини Янамари. Попытался бы – это точно. Зато у лорда Гарби имелись мозги и своеобразная честь. И эта комбинация искупала все остальные его недостатки, начиная от неумеренности в питии и заканчивая неразборчивостью в связях. Он сумел в последний момент подать нужный знак. Прямо с плахи. Романтичные девы небось посчитали изящный жест прощальным воздушным поцелуем. Впрочем, девы, тем паче романтичные, на публичные казни ходить не должны. Нет там ничего возвышенного, кроме самого эшафота, невольно возносящего презренного злодея над толпой. Лерден наверняка в свой последний миг почувствовал себя почти отмщенным, видя у своих ног раззявленные слюнявые рты и горящие жаждой крови глаза зевак.
Джона пришла на площадь Мира не только попрощаться с соратником, но и за последними инструкциями. И получила их.
Горничная принесла чай, блюдечко с медом и горку крошечных гренок – вот и весь завтрак. К вечеру хозяйка проголодается и будет готова съесть половину быка, но утренняя трапеза всегда легка и не отягощает желудок. Чтобы голова лучше работала.
Выпив чаю, Джона окончательно согрелась, выпросталась из тяжелого пледа, словно птенец из гнезда. А вот эта комната живая – и паучки свили гнездышки за шкафами с книгами, и мышки прогрызли в полу дырки, и не исключено, что где-то за дубовыми панелями в глубине кирпичной кладки спит заветный сундучок с золотом, припрятанный лет эдак триста назад. На огромном кожаном диване, на котором сейчас притаилась Джона, был зачат ее отец, из тонкой фарфоровой чашечки, что в руках, любила пивать чаи прабабка – кстати, чистокровная ролфи. Немые и бессловесные для всех прочих обитателей этого дома, вещи охотно делились воспоминаниями с Джоной, как прежде с ее матерью. Элишва, та могла часами рыться в грудах старого хлама на чердаке и в кладовках. Перебирала побитые молью ткани, рассматривала разбитых кукол, листала выцветшие, рассыпающиеся в труху странички рукописей, никого не видя и ничего не слыша вокруг. Шуриа, что с нее возьмешь?
«Держи, – говорила мать и совала в руки Джоне расшитую бисером подушечку. – Ты чувствуешь? Ты слышишь? Ты видишь?»
И надеялась, что дочь не увидит, не услышит и не почувствует, то бишь не станет такой же, как она сама, – проклятой , шуриа, Третьей . Но однажды августовским вечером Джона легла спать, а проснулась уже в сентябре. Проснулась настоящей – чувствующей неощутимое, слышащей беззвучное и видящей незримое – шуриа. И узнала, что этой подушечкой прапрабабка задушила прижитого от чужого мужа ребенка.
С родичами по отцовской линии вообще «повезло». Алэйа Янамари разве только поедом друг друга не ели из века в век. Удавленный младенчик – цветочки, с ягодками дело обстояло еще лучше. Зато усадьба, десяток раз перестроенная, стоящая на фундаменте древнего замка, была живой, в том сокровенном смысле, как это понимают только шуриа. Призраки, духи, голоса, видения – скучать маленькой Джоне они не давали никогда. С ними было веселее, чем со сводными сестрами, и безопаснее, чем с единокровными братьями. Во всяком случае, поначалу.
– Курьер, миледи! – гаркнул Юкин из-за двери так, чтобы у леди Джоны осталось лишних полминутки в запасе.
Привычка, выработанная столетием безупречной службы, – вот что это такое. Госпожа – женщина вдовая, одинокая и может себе многое позволить, так зачем же ставить ее в неудобное положение?
Курьеру вряд ли дали глоток воды хлебнуть с дороги, а сразу же направили к хозяйке. Он с такой завистью смотрел на недопитый чай, что Джона сжалилась над парнем.
– Пакет на стол, и ступайте на кухню, Винз. Я распоряжусь, чтобы вас покормили.
– И в баньку бы…
– За кого вы меня принимаете, Винз? Разумеется.
Белокурый полукровка принимал ее за шуриа – опасную женщину, отмеченную самой Смертью, хитростью и колдовством избежавшую казни, ловкую бестию. Ну и пусть.
– Счастливо оставаться, миледи.
Лучше бы он не видел, как графиня Янамари умеет пользоваться ножом для резания бумаги. В одно легкое, сильное и точное движение – раз! И нет никаких препятствий между леди Джойаной и ее будущим. Бумага все-таки удивительная, почти волшебная вещь. Терпит все, что угодно, даже тяжелые руны ролфи, даже словесный яд диллайн. А еще из достаточно ровного и квадратного куска можно сделать летающую фигурку. Из писем придворных сплетниц они получаются лучше всего и могут долететь из одного конца кабинета в другой – с дивана в камин. А еще говорят, что курица не птица. Глупости, куры о двух ногах и двух руках пишут удивительно легковесные послания.
Избавившись таким образом от половины корреспонденции, Джона приступила к изучению важных писем. Вскрывала осторожно, вчитывалась внимательно.
Лорд Джафит подробнейшим образом описывал последние новости. С предположениями и выводами, с изложением проверенных фактов и возможных последствий. И ничего хорошего графине Янамари он не сулил. Заговор Лердена Гарби разворошил застойное болото столичной жизни и вывел императора из себя. Седьмого, к слову, синтафского владыку за последние полстолетия. Ну разве не позор?
Атэлмар Восьмой сам взошел на трон в результате переворота. Ему ли удивляться? Было это пять лет назад, Джона как раз родила Идгарда и в столь интересном мероприятии поучаствовать не смогла. Очень жаль, очень жаль.
Следующее послание, от госпожи Бетико, графиня перечитала дважды. В нем сообщалось, что дом Лердена выставлен на продажу, как это принято делать с имуществом государственного преступника, и уйдет с молотка на публичном аукционе через несколько дней. Причем покупатель должен присутствовать лично. Открыто купить дом лорда Гарби Джона не могла. Тив Херевард не такой дурень, чтобы у него под носом провернуть столь опасную сделку. Компрометирующие документы, имевшиеся в распоряжении Лердена, которые он умудрился спрятать, могли утянуть на дно весь нынешний высший свет. А если эти бумаги окажутся у Джоны…
Ух! Аж ладошки вспотели от открывающихся перспектив.
Графиня зажмурилась по-кошачьи, разрешая себе редкое удовольствие – помечтать. Например, об императорском троне. А почему нет? Ну почему? Вернуть утраченное тысячу лет назад, войти в Санниву… нет, в древнюю Солнечную Диллзу победительницей спустя столько веков после того, как отгремели все битвы. А там пусть травят хоть крысиным ядом!
И словно сон в руку… Надо же! Письмецо с далекой родины. О том, что оно с Шанты, догадаться могла только Джона, и то лишь исключительно по корявому почерку господина Тиглата. Считалось, что с островом нет никакой связи. И, как это водится у родин и прочих отечеств, для полного счастья им не хватало сущей мелочи – денег. Лучше в золоте, но и ассигнации конфедератов подойдут.
Если сесть и посчитать, то экстравагантное приданое маменьки влетало гордой наследнице в кругленькую сумму. А с другой стороны, кто же еще станет финансировать борцов за свободу и независимость, если не их… Именоваться принцессой Джоне не позволяла совесть. Какие у этих горцев короли могут быть? Голозадые и полудикие повелители бесплодных скал, нищих долин и тощих стад. Это даже не смешно. Просто папеньке Джойаны очень хотелось, чтобы его последняя пассия – одна из полудюжины дочек кланового вождя, на которую лег его горячий глаз, – называлась принцессой Шанты, и он напел в ухо Атэлмару Шестому, заодно подсказав идею, как прибрать остров вечного раздора между Империей Синтаф и Ролэнси к ручонкам. Элишва потом вспоминала, как во время коронации едва со смеху не померла. Смеяться она перестала, когда узнала, что семейство ее поголовно вырезали пришлые пираты в подозрительно одинаковых мундирах.
Господин Тиглат вышел на Джону несколько лет назад, когда она так внезапно овдовела. И хотя в тот момент графиню Янамари заботили совсем иные проблемы, она нашла в себе силы посочувствовать далекой исторической родине материально. Не глядя подписала чек, с ходу очаровав повстанца нежеланием вдаваться в подробности. Шанте нужны ружья, чтобы выбить из форта на скале Шила гарнизон подлых захватчиков-ролфи? Так купите столько, сколько вам требуется.
Вторые  по-прежнему сидели в форте, невзирая на усилия господина Тиглата со товарищи, а деньги Янамари шли на всякие забавные стреляющие штуки. Регулярные отчеты, по крайней мере, выглядели очень убедительно. И всем было хорошо – Шанта, если верить вождю по-встанцев, сражалась, Джона честно помогала сородичам, шилский форт стоял нерушимо, а в воды пролива между Шантой и материком отваживались сунуться лишь имперские фрегаты, и то не поодиночке.
Джона небрежно черкнула в чековой книжке сумму вдвое меньше испрашиваемой. И пусть господин Тиглат порадуется.
Не давал покоя аукцион. В Санниву придется ехать, причем ехать срочно. Возможно, недвижимость удастся тайно перекупить или еще каким-то образом договориться с новым хозяином. В самом крайнем случае влезть без спросу под покровом тьмы, а дом сам расскажет шуриа про все свои тайны.
Решено! Мы едем на аукцион.
Самым нижним лежал узкий, замысловато сложенный конверт серого цвета. Три совиных пера и одно имя. Аластар.
Что-то должно случиться… Когда-то… Или уже случилось…

Грэйн ир-Марен

Рэйберт эрн-Фрэнген, комендант форта Логан, раскуривал трубку. Ни для кого из его подчиненных не было секретом, что командир курит очень редко и никогда без повода. Впрочем, этим вечером повод у него был, и для стоящей навытяжку посреди комнаты женщины в мундире прапорщика вспомогательных войск этот повод не был тайной. Майор Фрэнген был зол, но поскольку во злобе он пребывал постоянно, трубка означала, что комендант просто в ярости.
Еще каких-то пару-тройку часов назад женщина-офицер внутренне содрогнулась бы и стиснула зубы, чтоб не выказывать своего страха. Да что там! – еще час назад Грэйн ир-Марен прошиб бы ледяной пот, а в ногах поселилась бы ватная слабость. Однако за этот час многое изменилось, и в первую очередь – сама Грэйн. Теперь ее талию обнимал черно-зеленый офицерский шарф, а бедро согревала непривычная тяжесть сабли. В каком бы бешенстве ни пребывал нынче майор Фрэнген, он ничего не мог ей сделать. Нет, теперь уже нет. Бумага на столе перед ним, и массивная печать на шнурке алого шелка, и бегущий по волнам вслед за луной волк на этой печати – вот что делало ярость коменданта бессильной. Он это знал, и она это знала, а потому Грэйн не боялась его больше. Ладони ее были сухи, а колени не дрожали. Она – офицер. Наконец-то. Саднило плечо, где уже расцвело свежее клеймо посвященной Локки. И больше всего на свете свежеиспеченная прапорщица боялась, что долгожданное и невероятное звание – ошибка, а хуже того – жестокая насмешка. Вполне в духе майора Фрэнгена, на самом-то деле. Но с богиней войны шутить не посмел бы даже он, так что боль в плече пока что была единственным неоспоримым доказательством чуда. Это все взаправду, это по-настоящему. Она победила, а значит – его злоба и насмешки уже ничего не стоят. Так что теперь Грэйн могла позволить себе спокойствие, а что до взглядов… Каким бы зеленым ядом ни сочился взор Рэйберта, владетеля имения Фрэнген, этот взгляд ее не убьет. Нет, теперь уже и в самом деле – нет.
– Ну, так как? Теперь ты счастлива?
Без малого пятнадцать лет непрерывного сосуществования бок о бок – срок, достаточный не только для того, чтоб узнать человека, но и чтобы изучить его вдоль и поперек. Во всяком случае, Грэйн была уверена, что коменданту нечем ее удивить. Малейший оттенок его голоса, поза, даже цвет глаз – когда от таких мелочей зависит твоя, по большому-то счету, жизнь, поневоле начнешь обращать внимание на нюансы. Она абсолютно точно знала, что это горло не способно исторгнуть иных звуков, кроме рычания. Она ошибалась. Если бы волки умели мурлыкать, и то это не прозвучало бы так… ласково. Это было неправильно, неестественно. Волки мурлыкать не умеют, а майор Фрэнген неспособен говорить тихо и вкрадчиво. Однако именно так он и заговорил, и неправильность происходящего напугала Грэйн сильнее, чем если бы он вдруг вскочил и ударил ее.
По правилам она должна была молчать, но все правила он только что нарушил. Девушка коротко вздохнула и позволила себе отрывистое:
– Да.
И не стала добавлять «эрн».
– Ты кое-что забыла, тебе не кажется? – еще более ласково, прямо-таки медово продолжил комендант.
Шалея от собственной дерзости, Грэйн чуть сузила глаза и практически отрезала:
– Нет, не кажется.
– Прелестно, – не меняя тона, Фрэнген откинулся на спинку кресла и в три движения расстегнул верхние пуговицы кителя, размотал шейный платок и затянулся. – И часа не прошло, как ты надела это, – рука с трубкой описала в воздухе некий жест, должный, по всей видимости, подразумевать перемены в облике и положении собеседницы, – и уже решила, верно, что можешь мне дерзить. Разочарую тебя: не можешь. Во всяком случае, пока. До утра ты все еще моя подчиненная, а сейчас пока и полуночи не пробило. Догадываешься, что я могу успеть сделать с тобой за это время, если захочу? Неужели и в самом деле нет? А я думаю, догадываешься. Вот, к примеру… обвинение, арест, трибунал и повешение поутру… хотя прошу прощения, расстрел. Ты же теперь «офицер», я не смогу тебя повесить. Ну так как? Отвечай: ты счастлива?
– Вы действительно хотите сделать все это? – Грэйн приказала себе не дрожать и не ослушалась приказа, однако… он и вправду мог. Она его знала.
– Пока что я хочу всего лишь услышать, как ты отвечаешь. – Проклятие, а еще он, оказывается, умел улыбаться! И чем дальше, тем меньше нравились ей эти неожиданные открытия. – А чего я захочу потом, будет зависеть от тебя. Итак?
– Нет, – девушка, возможно, и хотела бы солгать, но все равно не смогла бы. Всем известно, что иногда среди чистокровных ролфи, не оскверненных примесью крови одержимых диллайн или проклятых шуриа – да истребит Локка все их поганое племя! – рождаются те, кто способен безошибочно чуять ложь. В такие моменты, как этот, Грэйн сильно подозревала, что майор Фрэнген – один из таких счастливцев, так что лгать ему было бесполезно, а отмолчаться, как обычно, все равно не получится. – Нет, я не счастлива. Пока еще нет. Эрн.
– Мне нравится это «пока», – эрн Фрэнген ухмыльнулся, показав крепкие белые зубы. – Подразумевает, что офицерский шарф и блестящая сабелька – не предел твоих мечтаний. А что же тогда? Неужели?.. – Он аж вперед подался, жадно всматриваясь в ее лицо. – Да нет, ты не можешь быть столь наивна! Неужто ты думаешь, что они дадут тебе землю?
Грэйн возмущенно вскинула голову, мигом забыв про осторожность.
– Безземельные офицеры армии Священного Князя имеют право подать прошение о…
– Офицеры гвардии, – комендант снова развалился в своем кресле и насмешливо выгнул бровь. – Ты  не в гвардии.
– Пока  не в гвардии, эрн.
– Ты всего лишь прапорщик.
– Пока  прапорщик, эрн.
– Нужно быть по меньшей мере лейтенантом и отслужить никак не три пятилетия, а гораздо дольше, чтобы рассчитывать на то, что тебя заметят… Погоди-ка! Тебя уже заметили! Ты же у нас, кажется, совершила подвиг? Выделилась. Обратила на себя внимание настолько, что из Эйнсли пригнали нарочного в нашу глухомань, а лорд эрн-Конри собственноручно подписал твой патент. Ах, да! И еще про тебя написали в газете. Целых три строчки о нашей героине. Да ты хоть понимаешь, дурочка, что все это значит?
– Вполне понимаю, – Грэйн упрямо выставила челюсть. – Эрн.
– Нет, не понимаешь, – комендант внезапно оставил издевательски-насмешливый тон и сел прямо, отложив свою трубку. – Вы влезаете в опасную игру и не знаете правил, сударыня. И в лучшем случае вы закончите, как ваш отец. Что такое? Вы удивлены? Разве вы были слишком молоды, чтоб запомнить его, эрна Кэдвен?
– Я… – Девушка инстинктивно попятилась. – Откуда вы…
– Я был бы очень плохим командиром и никудышным комендантом, если б не уделял должного внимания делам моих подчиненных… и их прошлому – тоже. Ваш отец, капитан Сэйвард эрн-Кэдвен, сдал свой корабль врагу. Он совершил предательство и умер в тюрьме, к несчастью, уже после оглашения ему приговора. Имя его было обесчещено, имение конфисковано, а вы из наследницы Кэдвен превратились в безземельную. Вам было двенадцать лет, Грэйн. Вы не можете этого не помнить.
– Я… – снова начала Грэйн и замолчала.
– Вы скрыли это, когда пошли в армию.
– Нет! Я не скрывала! Я просто…
– Вы просто не упомянули о своем отце, – Фрэнген тонко улыбнулся. – И надеялись, что дочери не придется отвечать за грехи родителя.
– Так гласит закон.
– Законы пишут люди. Впрочем, и выполняют их тоже люди.
– Я уже не была эрни Кэдвен, когда встала под знамена Бегущего Волка. – Девушка поджала губы. – И что за нужда вам была выяснять, кто же такая безземельная ир-Марен?
– О, нет… – комендант смешно округлил глаза и присвистнул. – Так вот каков был ваш план! Верной и беспорочной службой Священному Князю искупить предательство отца? Знаете, Грэйн, такие идеи могут посетить лишь воспитанницу пансиона для благородных девиц. Именно поэтому вы, по вашему собственному выражению, встали под знамена. Похвально и оч-чень романтично. И бесконечно глупо.
– Нет, не поэтому, – отрезала она, откровенно задетая его насмешками.
– Что такое? Я все-таки покусился на святое? Все эти годы вы были сама скромность и покорность, а тут вдруг решили наконец-то показать зубы. И это несмотря на мои угрозы.
– И что с того? – Этот непонятный разговор, полный намеков и ловушек, изрядно утомил Грэйн. Настолько, что всегдашняя ее осторожность попятилась, уступая место усталому фатализму. Пятнадцать лет, долгих пятнадцать лет она рвала себе жилы, фактически ломала себя через колено, чтоб не вспоминать ни о гордости, ни о достоинстве, чтоб стать лучшей, а значит – самой незаметной, самой терпеливой… Все ради этого дня. И теперь… если теперь ей не хватает уже сил для последнего унижения, пусть так. Она устала от игр. Если Рэйберт эрн-Фрэнген всерьез решил уничтожить ее, сбить, словно птицу на взлете, она все равно не сможет ему помешать. Что ж… так будь что будет.
– Ты уязвима, Грэйн. Убедила всех, и даже меня, в том, что у тебя нет слабостей, окружила себя неприступными стенами и притаилась за ними. Но все-таки уязвима и ты. В твоей броне есть прореха, и об этом знаю не только я. Ты все еще не понимаешь?
– Говорите так, словно вам не все равно, что со мной теперь будет, – девушка угрюмо дернула плечом. – Что-то мне сложно поверить в такое внезапное участие.
– И правильно, – он усмехнулся открыто и весело, но Грэйн уже устала удивляться смене его ужимок. – Потому что мне все равно, Грэйн. Если б это было не так, я приложил бы все силы и влияние, чтоб тебе помешать. Но ты никогда мне не нравилась, а потому… Я сделаю для тебя три вещи, эрна Кэдвен, хорошую, плохую и очень плохую. Так сказать, три прощальных дара. С которого начать?
– Вам еще не надоело? – девушка вздохнула и сменила позу на «вольно». – Мне – надоело. Делайте что хотите, я все равно не смогу вам помешать.
– Вы бы подумали, прежде чем говорить такое, эрна Кэдвен.
Она даже не успела заметить, как именно комендант умудрился вылезти из-за стола и оказаться рядом. Только вздрогнула и судорожно сглотнула.
– Ну вот, и теперь вам по-настоящему страшно, – удовлетворенно мурлыкнул он где-то за ее плечом. Грэйн вскинула голову и запретила себе оборачиваться. – И правильно боитесь, ведь откуда вам знать, что взбредет мне в голову? Вы красивая девушка, эрна Кэдвен. На дворе ночь, мы одни, и дверь кабинета закрыта. Вдруг я замыслил что-то недостойное в отношении вас, а?
– Неужели? – она резко обернулась и насмешливо вскинула брови, бестрепетно встречая пронзительный зеленый взгляд коменданта. – Только теперь? У вас была бесконечность времени и возможностей, чтоб не только задумать, но и осуществить все, что угодно. Так чего же вы раньше ждали?
– Да вы, оказывается, стерва, сударыня! – Фрэнген рассмеялся и отступил на шаг. – Остерегитесь, Грэйн. Остерегитесь, потому что вот теперь вы действительно начинаете мне нравиться.
– Довольно, – Грэйн поморщилась. – Хватит меня запугивать, эрн Фрэнген. Чего вы от меня хотите? Скажите прямо, я отвечу, и покончим с этим. И, может быть, вы уже определитесь, как именно ко мне обращаться?
– Кровь не задушишь, да? Хоть ты и пыталась, а она все равно прорвалась наружу. Я имею в виду гордыню. Гордость, словно геморрой, – всегда вылезает в самый неподходящий момент. На тот случай, если ты еще не поняла, – момент неподходящий. Так что не сверкай глазами, Грэйн эрна Кэдвен. Присядь. Я хочу выпить с тобой за твое повышение.
– На тот случай, если вы  не догадались, – она смерила его подозрительным взглядом, но подчинилась, осторожно усаживаясь в кресло, – вы тоже мне никогда не нравились.
– Два-три бокала красного имперского могут это поправить, – он легкомысленно пожал плечами, выуживая из ларя бутылку и два оловянных стакана, – и кто знает, чем тогда закончится вечер?
– Думаете, я испугаюсь и откажусь пить? – Грэйн фыркнула и взяла предложенный стакан. – Вот уж нет. Разве что вы что-то подсыпали в вино?
– Только что ты была испугана. Твое здоровье!
– У меня есть сабля, – парировала девушка и залпом выпила. – А еще у меня теперь есть право пустить саблю в ход. И, кстати, именно вы научили меня ею пользоваться.
– Эта наука не пошла тебе впрок, – комендант разлил по второй. – Запугать не удалось, придется напоить… Итак. Откуда о тебе узнал Конри?
– Попробуйте, – она насмешливо отсалютовала стаканом. – С чего вы взяли, что лорд Конри что-то обо мне знает?
– С того, что он подписал твой патент. Оставим пока смешную тему подвигов – ты не совершила ничего, что объяснило бы такой высокий интерес. Тем не менее он заинтересован. А если Мэрид чем-то так явно интересуется, я интересуюсь тоже.
– Мэрид? – переспросила Грэйн, подозревая, что вино оказалось коварнее, чем она думала. Во всяком случае, в мундире ей вдруг стало жарко.
– Жемчуг , – пояснил майор, поглядывая на нее поверх стакана. – Конри прозвали так, когда он был… еще не был лордом-секретарем Собственной Его Священной Особы Канцелярии. Ему подходит, не так ли? Женщины говорили, что подходит.
– О да, – поспешно согласилась девушка и быстро глотнула вина.
– Ты видела его лишь единожды, но трогательно краснеешь при упоминании его имени, – Фрэнген хохотнул. – Слыхал я, что юные девы часто влюбляются в злодеев, но не думал, что благоразумные и уже не такие юные свежеиспеченные офицеры подвержены тому же недугу.
– Я не…
– Попалась! – он насмешливо погрозил пальцем. – Я обещал тебе подарок, помнишь?
– Три подарка, – буркнула смущенная Грэйн и уткнулась в стакан, чтоб не встречаться с ним взглядом.
– Начну с хорошего. Приятный вечер для историй, не так ли? Я расскажу тебе одну старинную историю, девушка. Полагаю, тебе понравится. Это очень грустная история, зато про любовь. Юным воспитанницам пансионов нравятся такие байки. Итак… Давным-давно, в одном островном княжестве… – он прервался, чтоб налить еще вина, – служили вместе два молодых и благородных офицера, к слову сказать – уроженцы Синтафа. Полагаю, тебе не слишком интересны их имена, а потому назовем одного Честным, а другого – Умным. Годится? Я не слишком хорошо умею рассказывать истории, так что тебе придется извинить меня за некоторую бедность изложения. Были они весьма дружны и все привыкли делить поровну – и выпивку, и баб, и подвиги во славу короны. Вот только Честный… или мне лучше назвать его Совестливым? Нет, слишком длинно… Честный думал прежде о родине, долге и своих подчиненных, а потом уже о себе, а Умный, в отличие от него, был умен, а потому просчитывал все на пять ходов вперед. И вот, как это обычно и бывает, встряла между двумя товарищами и братьями по оружию некая Дама, особа столь же ветреная, сколь и прекрасная. Оба увлеклись красавицей, но Умный рассудил, что добыча достается победителю, а двух победителей быть не может и тут любые средства хороши, а вот Честный посчитал, что ни одна баба не стоит того, чтоб ради нее похерить настоящую дружбу. Ты морщишься, как гимназистка, Грэйн ир-Марен. Пей свое вино. Я разве не предупредил, что это длинная история? Дело между ними тем не менее шло к дуэли, ибо только так и принято разрешать вопросы собственности между двумя благородными владетелями. Честный не хотел драться с другом, но Умный был настойчив. И тогда Честный решил избавить товарища от нелегкого выбора между дружбой и любовью. Он не только отклонил вызов, не испугавшись обвинения в трусости, но еще и уступил другу предмет их спора. Так сказать, сдался без боя. Спустил флаг. А чтоб доказать свою искренность, скоропостижно женился на первой попавшейся ему хорошенькой девице. Невеста была из безземельных, но сей мезальянс не слишком испортил дела Честного, ведь он получил за ней неплохое приданое… Тебе интересно, что было дальше?
– Зачем… – Грэйн поиграла желваками на скулах и сделала еще один быстрый глоток. – Зачем вы это делаете?
– Делаю что? – он ответил улыбкой – сама искренность и участие. – Я всего лишь рассказываю байку, Грэйн, чтоб скоротать этот вечер. Только и всего. Но вот если предположить на мгновение, что эта давняя интрижка имеет хоть какое-то отношение к кому-то, известному тебе лично… Пожалуй, тогда тебе было бы даже полезно дослушать до конца.
– И что же случилось потом? – покорно спросила она, снова отводя взгляд. – Хотя мне кажется, что финал этой истории я знаю.
– Ну, может быть, тебе неизвестны все подробности? Как знать, а? – он снова подлил ей вина. – Итак, я продолжаю. В общем-то, Честный не прогадал, и какое-то время все были довольны: и утащивший добычу в свое логово Умник, и безземельная дочка торговца, внезапно заполучившая благородного мужа, и родня торговки, и даже сам Честный, поправивший свои дела настолько, что смог наконец-то купить патент капитан-лейтенанта. К тому же с торговкой ему повезло – безземельная оказалась прекрасной женой, подарившей супругу двух очаровательных дочек. Говорят, что старшая родилась умницей, зато младшая – красавицей. Вот только дружбы между двумя офицерами больше не было, как и вражды, впрочем. Их пути разошлись. И давняя эта история поросла бы быльем и забылась, если б дороги бывших друзей вновь не пересеклись. В ту пору один известный тебе офицер имел честь служить под командой Умника, потому ему и стали известны некоторые детали этих тайных дел. И он мог бы поделиться ими с некой молодой дамой, ежели дама пожелает слушать дальше. Мне продолжать, Грэйн?
– По-моему, вы слишком увлекаетесь вином и воспоминаниями, – напряженно промолвила она, нервно облизнув губы. – Но… Хорошо, и что же этот офицер потребует в обмен на продолжение?
– Не то, о чем ты подумала, судя по пятнистому румянцу на твоей нежной шее, девушка, – ухмыльнулся комендант. – Это же подарок, ты не забыла? Так что можешь перестать трястись и бояться.
– А я и не боюсь. – В доказательство своих слов она храбро допила остатки вина и подставила стакан для следующей порции.
– О да, я вижу, как мы отважны во хмелю. Ну-с, тогда продолжим. Прекрасная Дама, жена Умника, оказалась той еще дрянью. И года не прошло, как она начала блудить напропалую и, в конце концов, попросту сбежала на материк, прихватив с собой часть мужнего имущества: фамильные побрякушки, деньги, молоденького адъютанта и содержимое секретного ларца из кабинета. И это послужило причиной того, что Умник не стал обнимать бывшего друга при встрече, ведь он решил, что Честный подложил ему изрядную свинью. И верно, редко когда поговорки сбываются столь буквально.
– Что-то ваш Умник… перемудрил, – фыркнула Грэйн. – Неудачный брак – это печально, но при чем тут его друг?
– Не ищи логику там, где ее нет, – пожал плечами Фрэнген. – Умники обычно не любят, когда простакам везет больше. Честный оказался в выигрыше, а зависть к чужому счастью – чем не причина для неприязни?
– Дурацкая причина.
– Да уж какая есть. Впрочем, мстить бывшему товарищу он не собирался – согласись, это было бы невместно. Тем более их связывали теперь служебные дела. Снова. Наш Умник к тому времени вскарабкался уже довольно высоко по парадной лестнице в Генштаб, а Честный командовал прекрасным фрегатом…
– «Верность Морайг», – хрипло пробормотала Грэйн, опустив голову. И это не было вопросом.
– «Верность Морайг», – кивнул комендант. – Выпей, Грэйн. Тебе это не помешает.
– Но и не поможет.
– Просто слушайся командира, – он фыркнул. – И не обольщайся – я ему не сочувствую, этому Честному Простаку.
– Однако вы не зовете его предателем.
– Потому что он предателем не был, – жестко ответил Фрэнген. – Но он наверняка был глупцом, а это гораздо хуже в некоторых ситуациях. Например, в той, в какую попала потрепанная бурей «Верность», возвращаясь из рейда.
– Их застигло штормом! – вскинулась девушка. – Они укрылись в Барсайском заливе, и это не было глупостью!
– Это  – не было, зато глупостью было соваться к берегам острова Тэлэйт, рискуя нарваться на эскадру имперцев. Они и нарвались. А еще большей глупостью было пытаться уйти проливом Беруин, когда твой штурман лежит в бреду, а лоции вместе с рубкой разнесло прямым попаданием… Каким бы отличным командиром ни был Честный Простак, он ничего не мог сделать. Уйти не удалось, оставалось только принять бой с заведомо сильнейшим противником – и погибнуть или…
– Или сдаться, – Грэйн вжала голову в плечи, зажмурилась и обхватила себя руками, не заботясь более о том, как жалко это выглядит. Рэйберт эрн-Фрэнген умел бить больно, а главное – он знал, куда ударить. – И он сдался.
– И сохранил этим без малого три сотни жизней, кстати, – комендант непонятно хмыкнул. – Не слишком героический поступок… но тем не менее это был поступок. Я бы на его месте застрелился. А ты?
– Вы… – она задохнулась. – Вы не смеете спрашивать! А я – не смею отвечать.
– Почему? – невинно улыбнулся майор. – Ведь все это случилось давно и не с тобой, Грэйн. Но, может быть, ты знаешь, почему наш Честный капитан все-таки не застрелился?
– Он… у него была семья. Он не мог.
– Именно так все и решили, – Фрэнген кивнул. – Между тем для его семьи было бы гораздо лучше, если б капитан лишил себя жизни, но сохранил честь. Свою и семьи. Скажи, что я не прав.
Девушка молчала.
– Он не пустил себе пулю в лоб вовсе не из любви к жене и прелестным малюткам. У него был приказ, и наш Честный капитан-простак не посмел его нарушить. Даже во имя собственной чести.
– Приказ? – Грэйн вытаращила глаза. – Какой приказ?
– Ну, разумеется, тайный, – комендант усмехнулся. – Какой же еще? Такой тайный, что даже его командиры о том не знали. Тайный настолько, что и перед трибуналом он не обмолвился ни словом, хотя это могло бы его спасти. Но долг перед родиной оказался важнее, а кроме того, Честный не мог предать друга. Хотя друг с легкостью им пожертвовал. Должно быть, Умник решил не рисковать карьерой. Не слишком достойно, но очень умно. Впрочем, Мэрид всегда отличался завидной способностью поступать правильно в спорных ситуациях…
– Тайный приказ… – подозрительно прищурилась она. – Откуда же вам известно о его существовании?
– Ах, милая моя! – лицемерно вздохнул эрн Фрэнген. – Поверьте, разведка – это такая собачья работа… Если хочешь выжить, нужно научиться знать больше, чем тебе положено, – и молчать об этом. Мэрид думал, что об истинной причине визита «Верности Морайг» к берегам Империи знали только двое, он и капитан Кэдвен, а на самом деле нас было трое… таких осведомленных.
– И вы, конечно же, промолчали, – Грэйн презрительно скривила губы.
– Это ничего, что я тогда только-только получил капитана и очень хотел не просто остаться в живых, но и сохранить свой чин? – он насмешливо повел бровью. – Выживают те, кто знает свое место, и тебе это известно лучше других. Уже тогда не мне было тягаться с Конри. Он друга не пощадил, а такого щенка, как я, попросту раздавил бы и не заметил. Тем более что Кэдвен предпочел молчать. Потому прикусил язык и я, а при первом же удобном случае с облегчением расстался с лордом Конри. Чин я сохранил и шкуру тоже и, поверь, ничуть о том не жалею.
– Зачем вы все это мне рассказали? – помолчав, спросила девушка.
– Затем, что твой отец не был предателем, но был идиотом! – Фрэнген неожиданно рявкнул это ей прямо в лицо, склонившись так близко, что Грэйн ощутила на губах его дыхание. – А ты – достойная его дочь, такая же восторженная дура! Ты пошла в армию, чтоб вернуть ему честь, но – проклятье! – он мертв и давно уже доложил Оддэйну в его Чертогах о своей глупости! Он сгинул ни за что, и теперь ты собираешься сделать то же! Думаешь, он сильно радуется, глядя на твои самоубийственные ужимки?!
– Он отдал жизнь за родину и Князя! – Грэйн вскипела и с размаху грохнула стаканом об стол, расплескав вино. – Он…
Она уже готова была разразиться гневной и пламенной речью, чтоб раз и навсегда объяснить этому карьеристу и трусу, в чем разница между ними, но Фрэнген ее опередил. Одним резким движением комендант схватил ее за плечи так, что смял пальцами бронзовые стрелы на новеньких погонах, и практически вытряхнул девушку из кресла. Грэйн испуганно дернулась, дрыгнула ногой, пытаясь вывернуться и отскочить, но он был сильнее, и девушка сдалась, обмякла, с ужасом ожидая, что же он сделает дальше.
Ей показалось, что комендант бесконечно долго сверлит ее тяжелым гневным взглядом, словно ищет что-то, ведомое лишь ему. Грэйн не понять было, что он искал, но, верно, не нашел, потому что в зеленых волчьих глазах промелькнуло разочарование, и Фрэнген брезгливо отпустил ее, толкнув обратно в кресло.
– Твой отец купился на знаменитое обаяние Конри, – сухо сказал он, отворачиваясь и нашаривая на столе свою погасшую трубку. – Мэрид использовал его и выбросил, а когда тот стал опасен – фактически убил чужими руками. Теперь ты попалась на ту же приманку, Грэйн эрна Кэдвен, и с тобой он проделает то же, с той лишь разницей, что ты – женщина, а уязвить женщину можно более изощренными способами. Ты и сама не заметишь, как отдашь за него сперва честь, а потом и жизнь. Что ж, значит, туда тебе и дорога. Ты никогда мне не нравилась.
– Если так, – осторожно поинтересовалась Грэйн, – то почему же вы меня предупредили?
– Потому, – все еще не оборачиваясь, молвил комендант, – что, может быть, я надеялся, что знаю тебя лучше, и вдруг ты окажешься умнее своего отца… Забудь. Я ошибся.
– Но, возможно… – еще более осторожно продолжила она, удивляясь сама себе, – возможно, что вы не так уж сильно ошиблись.
– Хм, – отозвался Фрэнген, занятый своей трубкой.
– Вы были правы, я пошла в армию из-за отца. – Она не знала, с чего вдруг решила стать откровенной, выложить то, что не рассказывала прежде никому. Не оттого же, что откровенным был он? – Но все-таки не только из-за него. Вы сами сказали, что мне должно быть известно мое место. Мне известно. Я слишком хорошо его помню. Мое место – в доме моего отца, на его земле. В моем Кэдвене! Я… – Грэйн осеклась, задохнувшись откровениями. Даже затылок коменданта, даже серебристо-русый его «хвост», аккуратно перехваченный уставной черной лентой, излучали сарказм.
– Вот именно поэтому Конри и выбрал тебя, – вопреки ее опасениям, эрн-Фрэнген не улыбался, посмотрев на нее через плечо с неясной грустью во взоре. – Мне неведомо, для чего ты ему понадобилась, но понятно, отчего понадобилась именно ты. Тобою легко управлять, Грэйн. Если не попадешься на верности Священному Княжеству – хотя попадешься, это же у вас семейное! – то клюнешь на улыбочки Мэрида, а если и перед ним устоишь, то уж на возвращение имения он тебя точно поймает. Ты ведь ради своего Кэдвена наизнанку вывернешься, верно?
– Там зрели лучшие яблоки на Островах, – просто ответила Грэйн.
– О да, – серьезно кивнул он. – Но самые чистые родники бьют в изумрудных холмах моего Фрэнгена. Наша земля стоит того, чтоб за нее драться, чтоб за нее умирать. Будь осторожна с Конри, Грэйн. Не продешеви. Мне бы хотелось… впрочем, неважно.
Девушка осторожно поднялась, странно смущенная его тоном. Воистину, этой ночью их обоих словно подменили, во всяком случае, комендант точно был на себя не похож.
– Вы рисковали многим, рассказав мне… – начала она.
– Забудь, – отмахнулся владетель Фрэнгена.
– И все-таки, – Грэйн понимала, что не стоит ей настаивать на объяснениях, но удержаться не смогла, – все-таки почему?
– Ну, хватит. – Комендант стряхнул с себя дружелюбие, как вылезший из озера волк – воду с шерсти. – Я обещал тебе три подарка на прощание, девушка. Это был первый, тот, который хороший. Теперь плохой. Я не стану тебя останавливать, хотя мог бы. Вот твои бумаги, держи, – он быстро подмахнул резким угловатым росчерком ее подорожную и хлопнул сверху печать. Сгреб бумаги со стола и практически всунул их ей в руки, словно они жгли ему ладонь.
– Но… – девушка все еще не понимала. – Ведь вам же не хочется, чтоб я…
– Лучше бы тебе не знать, Грэйн эрна Кэдвен, чего именно мне сейчас хочется, – оскалился Фрэнген, и она прикусила язык. – А впрочем… раз уж ты так настаиваешь…
Грэйн побледнела, отшатнулась и пятилась, пока не уперлась бедрами в край стола. Все шарфы и сабли мигом вылетели у нее из головы, равно как и мысли о возможном сопротивлении; она всего и смогла, как только выставить перед собой руку с зажатым в ней свитком, словно гербовая бумага могла защитить ее.
– Ты – забавное создание, Грэйн эрн-Кэдвен, – комендант подошел к ней спокойно и как-то буднично, небрежно, но крепко обхватил одной рукой, а другую запустил ей в волосы и больно потянул, заставляя запрокинуть голову. – Отслужить три пятилетия и все еще сохранять какие-то иллюзии…
Оцепенев под его взглядом, она не могла не то что вскрикнуть, но даже и просто вздохнуть, только чувствовала, как позорно дрожат у нее губы.
– Наверное, мне и впрямь стоило бы тебя отрезвить, – задумчивый тон Фрэнгена никак не вязался с его, прямо скажем, неуставными действиями. – Заодно и немного повеселиться напоследок. А? Как думаешь?
– Я же… – выдавила Грэйн. – Я же вам не нравлюсь…
– Ну, в подобной ситуации это уже не так важно, – он неопределенно хмыкнул. – Тем более что ты же не только не станешь брыкаться, но даже и не пикнешь, верно? Терпеливая молчунья Грэйн. Ты покорно сносила все, что только может придумать армия для такой, как ты, и не сорвалась ни разу. Все ради великой цели, не так ли? Стало быть, снесешь и это. Рассудок не позволит тебе взбрыкнуть, а гордость – заскулить, так что ты стиснешь зубы и покорно раздвинешь ноги. Ну? – И дернул ее за волосы, окончательно растрепав короткую косу. – Все так и будет?!
Она и впрямь стиснула зубы так, что еще чуть-чуть, и раскрошились бы, и зажмурилась, пытаясь отвернуть голову, но цепкие пальцы больно впивались в растрепанную косу и не давали пошевелиться.
– Смотреть на меня! – рявкнул комендант. – Что, даже и теперь не возмутишься?! Не припугнешь меня своей новенькой саблей, ты, жертвенная телка?! Тебе не мундир, тебе белое платье надевать впору! У любой портовой девки больше чести, чем у тебя! Я окажу тебе очень плохую услугу напоследок, дочь торговки. Я тебя не  обесчещу. Хочешь знать почему? Потому что нельзя лишить чести того, у кого ее и так нет! И не было никогда! – Он намеренно грубо оттолкнул ее и брезгливо вытер ладонь о штанину. – Не обольщайся, Конри тоже на тебя не польстится. Зато он наверняка подложит тебя под кого-нибудь очень нужного, а после, если ты хорошо ему прислужишь, прикроет твой срам, да хоть бы и генеральскими эполетами! Так что свои три медянки ты всегда будешь иметь, ведь шлюха никогда не останется без работы, особенно если она напялила мундир! А теперь пошла вон, девка. Через час в форт Бриннан выходит обоз, можешь добраться с ним до первой же почтовой станции. И чтоб духу твоего здесь не было к третьей страже!
Грэйн коротко и шумно вздохнула, почти всхлипнула, но не произнесла ни слова. Старательно глядя куда-то в стену, она почти на ощупь выбралась из кабинета, но не споткнулась ни разу и дверь за собой притворила аккуратно и тихо. Так же слепо она прошла несколько шагов по пустынному в этот час коридору и, лишь когда завернула за угол, откуда уже не могла видеть дверь кабинета Фрэнгена, позволила себе на пару мгновений прислониться к стене и перевести дух. Постояла так, прикрыв глаза и выравнивая дыхание, а потом выпрямилась, поправила свой сбившийся набок шарф и перевязь и спокойно, хоть и быстро, зашагала в женскую казарму. До отхода обоза ей еще надо было успеть собраться в дорогу.

Задняя ось почтовой кареты треснула почти на середине старого, еще имперских времен, каменного моста через Брейн. Ничто, как водится, не предвещало поломки: путешествие длилось уже третий день, и Грэйн приспособилась дремать, привалившись плечом к жесткой войлочной обивке салона. Место ей досталось у самой дверцы, и неторопливо проплывавшие мимо унылые пейзажи холмистого Бриннси неплохо убаюкивали, а постукивающие по крыше капли навевали томительные и долгие сны, полные дождя и тумана. В карете дуло изо всех щелей, но девушка уютно куталась в благословенное тепло шинели и плыла, покачиваясь, в этом чуть пахнущем псиной колючем коконе, позволив себе попросту ни о чем не думать, не сожалеть и не мечтать. И – о да! – и не вспоминать тоже. Надо сказать, что Грэйн это удавалось. За три пятилетия, проведенные среди сырого кирпича, влажного гранита и вечных туманов Логгэнси, любой привыкнет отстраняться от внешнего мира и засыпать, едва лишь представится возможность. А что до неизбежного дорожного зла – бесконечной болтовни попутчиков, так после однообразных будней в форте Логан она не только не раздражала, но даже и развлекла бы Грэйн, если б та решила вдруг прислушаться.
Ко многим неоспоримым достоинствам офицерского мундира, пусть даже и вспомогательных войск, следует прибавить еще то, что подобный наряд имеет счастливое свойство ограждать свою обладательницу от нежелательного общения. Без малого триста лет прошло с тех пор, как Вилдайр Эмрис, владыка Архипелага, прикинув соотношение сил – своих и брата-соперника, правителя континентальной Империи, рассудил, что не слишком ли много здоровых и крепких мужчин протирают штаны на должностях, не требующих ни сил, ни особенной отваги? Всех этих интендантов, писарей, возчиков и ключников вполне способны были заменить храбрые и верные дочери Ролэнси, и они заменили. И это несмотря на то, что весь цивилизованный мир дружно ужаснулся и трижды сплюнул в сторону «вояк в юбках». Да что говорить о врагах и якобы союзниках, когда даже собственные подданные Вилдайра Эмриса восприняли его указ, скажем так, неоднозначно. Но если уж Хозяин Островов приказывал, спорить не смел никто.
Честно говоря, Грэйн искренне восхищалась собственным князем. Давно сгинул в хаосе династических игрищ его вероломный брат, загнивала и постепенно распадалась некогда хищная и неустрашимая империя Первых , а Волк Архипелага живет, здравствует и все так же прочно держит власть в Ролэнси. И кажется, что Вилдайру Эмрису все нипочем, с такой легкостью и невозмутимостью разрешает он извечные властные противоречия. Архипелаг прекрасен, но уязвим. Слишком мало земли, пригодной для возделывания, слишком много скал, болот и бесплодных пустошей. И слишком много эрнов-землевладельцев. А между тем дробить владения нельзя – тогда эрны, опора престола и костяк армии, обнищают и выродятся. Не дробить – тоже нельзя, ведь это значит плодить безземельных  из младших сыновей гордых владетелей трех священных эйров камней и болот. Что же делать? И Вилдайр находит выход изящный и простой. Армия. Не хочешь терять статус землевладельца, младший сын? Добро пожаловать под знамена Бегущего Волка. Отдай три пятилетия короне, и можешь всерьез рассчитывать на свои собственные три эйра. Жаждешь свободы и материальной независимости, девица? Подари княжеству Ролэнси троих сыновей – и можешь смело требовать развода и содержания у нелюбимого мужа. Слишком долго ждать? Тогда ступай в армию, и после пятнадцати лет во вспомогательных войсках тебя ждет почетная отставка в чине прапорщика, немалое «государственное приданое», ежегодная пенсия и свобода самой распоряжаться собственностью. Или даже получить образование наравне с мужчинами. Справедливости ради стоит заметить, что женщины Ролэнси к свободе и равенству особенно не стремились, и поистине до пределов отчаяния должна была дойти девица, чтоб завербоваться в армию. Право же, существовали гораздо менее скандальные способы добыть желаемое. Отставная «воительница», невзирая на все княжеские поощрения и привилегии, в плане брака могла рассчитывать разве что на вдовца или безденежного и безземельного  пройдоху, купившегося на «волчье приданое». Конечно, за три сотни лет единодушное осуждение в адрес таких женщин несколько поутихло, перейдя из открытого презрения в стадию молчаливого неодобрения, но все же, все же…
Что касается барышни ир-Марен, то выбора у нее не было. Альтернативой мундиру было разве что белое платье шлюхи, но до такого дочь осужденного, но все-таки офицера опуститься не могла.
«А если очень повезет – прощение семейных грехов… – хмуро вспомнила Грэйн собственные девичьи мечты, созерцая унылые холмы Бриннси сквозь запотевшее стекло дверцы. – Глупо было надеяться на это, но я и не надеюсь. Я просто знаю. И Фрэнген это подтвердил».
Она угрюмо поджала губы, в очередной раз запрещая себе вспоминать коменданта: то, что он сказал ей и что сделал… и что не сделал.  Хвала Огненной Локке, сей мерзкий тип остался там, позади. Пусть себе прорастает поганками в кольце холодных стен форта Логан и захлебывается собственным ядом. Она терпела его бесконечно долго, но все-таки выдержала. Она преодолела все и свободна отныне, и бессильная злоба бывшего командира больше не в силах ее задеть. Насколько же Фрэнген должен был ненавидеть Конри, чтоб выболтать ей такие опасные секреты!
Говоря по чести, Грэйн отнюдь не была шокирована откровениями коменданта касательно личности и методов лорда-секретаря. Для девушки, в столь юном возрасте лишившейся не только статуса в строгом иерархическом обществе Вторых, но и отцовского имени, не говоря уж о земле, заподозрить лорда Конри в излишнем благородстве и неуместной чистоплотности было по меньшей мере наивно. А от наивности Грэйн избавилась вместе с чистеньким форменным платьицем воспитанницы пансиона для благородных дев. Дочь предателя вышвырнули оттуда, словно бракованного щенка из помета – за шкирку и в канаву. И точно так же, без лишних церемоний, выкинули из поместья Кэдвен вдову предателя вместе с младшей его дочерью. Милосердные законы Ролэнси не перекладывали вину мужа и отца на жену и детей, однако, поскольку капитан Кэдвен был лишен дворянской чести, то и безземельная  его супруга лишилась прав на владение поместьем. Также и дочери перестали именоваться «эрни», а потому не могли больше ни получить достойное лишь дворянок воспитание, ни рассчитывать на хороших женихов…
Грэйн тихонько скрипнула зубами, досадуя на себя за эти неуместные воспоминания. Все не было бы столь ужасно, все оказалось бы просто плохо , но отнюдь не гибельно для домочадцев Сэйварда эрн-Кэдвена, если б от его вдовы и потомства не отказалось и семейство ир-Марен. Но, разумеется, безропотно продавшие свою дочь незнакомцу безземельные  не выказали мужества и теперь, так же безропотно от нее отвернувшись. Тяжелая прочная дверь родительского дома наглухо захлопнулась прямо перед носом Элейн ир-Марен, оставив капитанскую вдову на пороге под мелким унылым дождиком утирать слезы вцепившейся ей в юбку младшей дочке. Угрюмая старшая, двенадцатилетняя Грэйн, с которой еще не успел сойти лоск дворянского пансиона, стояла тогда чуть поодаль, мрачно радуясь, что ей хватило гордости даже и не подниматься на крыльцо.
Проклятые дорожные мысли, порожденные вынужденным бездельем! Увы, порой от них невозможно избавиться, как бы ты ни старалась…
Особенно когда невинная болтовня попутчиков постоянно напоминает о том, что так хотелось бы забыть! Даже хладнокровная и невозмутимая Грэйн, выдрессированная годами службы в унылой Логгэнси, где вспыльчивые и впечатлительные просто не выживают, нет-нет да и ловила себя на том, что ей все сложнее вежливо улыбаться в ответ на очередную глупость, звучащую в душной тесноте почтовой кареты. А учитывая состав пассажиров, глупости звучали постоянно. Хвала Локке, что среди ролфи не слишком-то принято навязываться собеседнику, иначе выдержка вкупе с вежливостью могли бы изменить Грэйн, и она сорвалась бы на резкость. Эти ее попутчики… один Оддэйн ведает, за кого ее принимают. Самыми приятными казались покамест двое последних, подсевших уже в Бриннси, – семейная пара эрн-Дэгрен. Гордые владетели трех священных эйров вполне предсказуемо поморщились, заслышав плебейские имена остальных, и всю дорогу помалкивали, даже между собой общаясь редко и односложно. Этому обстоятельству Грэйн была только рада. При таком соседстве и назойливый господин-с-газетой – торговый агент пéньковой империи ир-Брайэнов, и болтливая въедливая особа в шляпке – инспекторша женских училищ третьего класса – несколько поумерили свой пыл и уже не так активно предавались дорожным беседам.
Другое дело, что теперь ничто внешнее уже не помешало бы Грэйн вспоминать и грезить о будущем, поневоле рисуя его неясные контуры в туманных холмах и долах Бриннси. Никто, глядя в прозрачные светлые глаза Грэйн, всегда спокойные, всегда равнодушные, не заподозрил бы в ней неуместного для истинной Второй  волнения. Каждый из рожденных от Второй крови, крови холодной, словно серые волны залива Мэрддин, с младенчества знает, какое место уготовано ему в строгой и нерушимой иерархии. Изменить это урожденное положение возможно было лишь через службу, и, только отдав пятнадцать лет жизни служению Локке, безземельная  Грэйн могла надеяться заполучить перед своим именем приставку «эрна». Земля, бесценная каменистая земля Ролэнси! Ничто не могло быть слишком дорогой ценой для этой награды – собственное наследственное владение, верность и честь, воплощенная в заветных трех эйрах пустошей и трясин. Скоро, уже совсем скоро все исполнится, как мечталось. Срок прошел, и каких бы теперь услуг ни потребовала от Грэйн ир-Марен корона в лице лорда Конри, дочь опального капитана приложит все силы, чтоб награда ее не обошла. Видит Локка, как сложно безвестной девице с такой родословной, как у Грэйн, добиться чего-либо от власть имущих, однако Локка знает также, что упрямства бывшей эрни Кэдвен не занимать.
Она дремала, когда сломалась ось экипажа, а потому спросонья больно ударилась виском о дверцу. Но вросшие в плоть за годы службы инстинкты не подвели – девушка успела упереться ногой в подножку и не только не выпала сама, но еще и умудрилась удержать от падения завалившуюся на нее соседку. Грэйн поморщилась. Для почтенной ролфи инспекторша оказалась непозволительно костлява. Кровь Локки, локоть этой дамы вонзился Грэйн под дых не хуже штыка!
– Бл-лагодарю вас… – сдавленно пропыхтела инспекторша, потирая ушибленный о рукоять сабли Грэйн бок. Ир-Марен неопределенно хмыкнула, поправила распахнувшуюся юбку и выглянула наружу.
– Что там случилось, офицер? – немедленно воззвал к ней сосед напротив, тот самый торговый агент, всю дорогу пытавшийся развлекать попутчиц чтением вслух газет трехдневной давности.
Грэйн поморщилась снова. Как это предсказуемо, как привычно – на протяжении трех дней демонстративно игнорировать женщину столь недостойной, с точки зрения обывателя, профессии, отпускать шепотом скабрезные замечания и откровенно пялиться на обтянутые форменными бриджами ноги, иногда мелькавшие в разрезе юбки, но стоит лишь какой-то неприятной мелочи нарушить уютное самодовольство – и вот пожалуйста. Теперь мы взываем к помощи Короны и армии, пусть даже и в лице самой ничтожной ее представительницы. И именно от нее теперь ждут подвига, пусть даже малого – вылезти из накренившейся кареты под дождь и немедля все исправить!
Девушка быстро огляделась, зацепившись взглядом за сорвавшийся с империала и расколовшийся от падения сундук, увязший в луже. Моросивший все эти дни дождь вдруг усилился, словно желая усугубить и без того несладкую участь путешественников.
– Поломка не выглядит серьезной, – Грэйн надеялась, что голос ее прозвучал с должной бодростью и достаточно браво. – Я посмотрю.
И выпрыгнула наружу, подняв целый фонтан брызг подкованными каблуками сапог. Сквозь запотевшее стекло бледные лица попутчиков казались зыбкими, словно у призраков.
– Что там? – подняв воротник шинели, ир-Марен прошлепала по лужам к суетящимся возчикам.
– Треснула ось, госпожа, – буркнул помощник кучера. – Я сожалею.
«Я тоже», – подумала она и посмотрела вниз, в бурные мутные воды Брейн, шумящие меж быков моста.
– Это надолго?
– Да разве сразу поймешь, сударыня, – возчик отмахнулся. – Вот выпряжем, тогда и… Ах ты, волчья сыть! Стой, стервь!
Грэйн благоразумно отступила на пару шагов от беспокойной упряжки. Право же, не стоило сейчас отвлекать возчиков. Кони в любой момент могут взбрыкнуть – или что там может взбрести в головы этим непонятным тварям? – и утащить в ледяные воды Брейн карету вместе с пассажирами.
– Что посоветуете? – спросила она.
– В лайге отсюда есть трактир. Если господам будет угодно проследовать туда… – кучер, не договорив, махнул рукой в сторону дороги и вновь взялся за постромки, через слово поминая кровь Локки и юбки Глэнны. Грэйн, вздрагивая от пронизывающего сырого ветра, застегнула последний крючок на воротнике шинели и поглубже нахлобучила берет. Делать нечего, придется идти. Хвала Локке, весь ее багаж свободно умещается в тощем заплечном мешке… чего не скажешь о попутчиках. Инспекторша женских училищ уже умудрилась окунуть полы своего строгого форменного пальто в ближайшую лужу и наверняка промочила ноги, горестно причитая над перевернутым расколовшимся сундуком. Агент ир-Брайэнов угрюмо сопел, прикрывая шляпу промокшей газетой. Из всех пассажиров сломанной кареты только владетельная пара Дэгрен не поддалась унынию и панике: тощий эрн деловито перекладывал багаж, набивая саквояж супруги вещами мелкими и ценными, сама же владетельница сражалась с так и норовившим улететь большим черным зонтом. Эти точно не пропадут. Грэйн фыркнула и, поправив лямки мешка, подвернула подол юбки, благословляя свои новенькие высокие сапоги. Она уже совсем было приготовилась идти, как вдруг споткнулась о два взгляда одновременно и неприязненных, и умоляющих. Инспекторша и агент умудрялись смотреть жалобно и завистливо. Грэйн выжидающе выгнула бровь в ответ.
– Офицер… – наконец выдавил торговец. – Вы не были бы столь любезны…
Девушка обреченно вздохнула.
– Да, конечно же. Постарайтесь ступать след в след за мною, сударь… Позвольте вашу руку, сударыня, здесь скользко. Не тревожьтесь, я уверена, что наш багаж догонит нас в целости и сохранности, а мы тем временем обогреемся у камина и выпьем по кружке горячего черного эля. Самое верное средство от простуды, сударыня, вы уж поверьте моему боевому опыту…
Поддерживая спотыкающуюся на каждом шагу инспекторшу, Грэйн мрачно подумала о том, что у нее есть теперь еще целый день для того, чтоб как следует возненавидеть штатских. Впрочем, не стоит гневить Локку, а то как бы день не превратился в два…

Джойана Алэйа Янамари

Дорогу вдоль Намы проложили так давно, что дух ее успел забыть о тех временах, когда это случилось. Столько ног прошло, столько колес проехалось, столько подков истерлось об эти камни, что подумать страшно. Вела она, должно быть, к древнему святилищу, посвященному реке, где предки леди Янамари обращались к водам и брегам, благодарили за весенние разливы, изобилие рыбы и плавное течение. И добрая река внимала чадам своим, свободному народу Змеиной Луны – Шиларджи. С тех пор много воды утекло, Нама множество раз меняла русло. И однажды она, словно хозяйка, отлучившаяся на базар за пучком зелени, вернулась и увидела вместо дома обгорелые развалины. Сгинули шуриа, и некому стало приносить бескровные жертвы доброй реке. Ролфи поклонялись своим жестоким богам и творили чуждую волшбу. А потом пришли диллайн…
Джона, осторожно подобрав юбки, чтобы не замочить и не испачкать подол, подошла к самой воде и положила прошлогоднее яблоко на плоский камень – бывший алтарь. Она всегда так делала, когда возвращалась в имение, и не надеялась на ответный знак. О чем тут можно говорить? Джойана всего лишь полукровка, высшей волею принявшая судьбу шуриа. Худший вариант из возможных – полная чаша Проклятия, приправленная всего лишь щепоткой древнего шаманства. Согреться можно, опьянеть и забыться – нет.
Вот и на этот раз памятливая и обидчивая Нама не показала струящегося лика. Ну и пусть.
– Мамочка, а кому это яблочко?
Идгард смотрел на подношение так жадно, будто в жизни своей яблок не ел.
– Выдре, – быстро нашлась Джона. – У меня еще есть. Хочешь?
В бархатном, вышитом бисером мешочке вместе с несколькими монетками, запасными перчатками и платком нашлось место и для подношения, и для угощения.
– Дай!
Прогулку под мелким моросящим дождем няньки единодушно осудили и честно попытались надеть на мальчика побольше одежек, дабы уберечь дитятко от злых весенних ветров. Почти всю эту гору тряпок пришлось оставить в коляске. Зато теперь, убегавшись по холмам и ложбинам, Идгард нагулял здоровый аппетит. Ишь, как щечки раскраснелись.
– А давай-ка мы пойдем обедать? А?
Сын кивнул и бросился бежать по направлению к дороге, выкрикивая что-то радостно-бессвязное. Счастливый совенок, который никогда не увидит духов реки Намы, не услышит ее тихого шепота из камышовых зарослей.
А яблоко так и осталось лежать на мокром, скользком камне. Будем надеяться, его все-таки съест выдра. Или ондатра. Зачем реке яблоко, правда?
Трава была мокрая после дождя, а юбка и пальто – слишком узкие, чтобы уберечь их подолы от противной влаги. В конце концов Джона не выдержала пытки ледяной нижней юбкой и продемонстрировала всему графству ноги до колен.
Кучер Паул уже пропустил пару глотков знаменитой янамарской бражки на меду, а потому не сдержался и присвистнул от удивления и разочарования. Оно и понятно, тощие «спички», затянутые в белый шелк чулок, в провинции не считались идеалом женской красоты. Костлявость и в столицах-то особо не ценилась. Но что поделаешь, если уродилась Джойана Алэйа в мать и всех ее предков до двадцатого колена – и с какой стороны ни посмотри – шуриа: низкорослая, костлявая и нескладная, с оливковым оттенком кожи, жесткими черными волосами, из которых только толстые косы плести, похожие на сытых змей. Но самое главное – глаза, они того самого грязноватого отлива синего, какой бывает у детенышей хищников. Словно специально, чтобы любой человек узнавал в Джоне Третью.  Как, скажем, крестьянки, встреченные по дороге в поместье. Кланялись они так низко, что, казалось, еще чуть-чуть – и ниц падут. А с ярких пухлых губ тихонько сыпались в раскатанную колею бранные слова, щедро перемешанные с охранительными молитвами. Грязь к грязи, в общем-то. Джона привыкла, давным-давно смирилась и даже научилась извлекать выгоду из своего странного двойственного положения. Крестьянки… ну и крестьянки… дело их крестьянское такое – беречься странного и страшного, хранить, так сказать, устои. Эсмонды и не боятся, зная прекрасно, что Джойана со своими шаманскими полувидениями-полуснами против их колдовства как маленький Идгард против императорского драгуна, а все равно проклинают.
– Чего это они? – удивленно шепнул Идгард, кивая на поспешно убегающих поселянок.
Женщины рысцой припустили по грязи, не разбирая дороги, лишь бы убраться подальше от сиятельной владетельницы, способной навести порчу одним своим присутствием.
– Глупые потому что.
«Может, действительно порчу навести? Хотя бы попробовать ради интереса», – подумала Джона, сдерживая зевоту.
Она немного замерзла и проголодалась ничуть не меньше сына. Сейчас они пообедают в семейном кругу, потом господин Харрик заберет Идгарда на урок, и можно будет спокойно подумать о наследстве Лердена Гарби. Ведь наверняка у него было что-то на эсмондов, не могло не быть. Иначе отчего бы тиву Хереварду так суетиться? Сколько за последние два года было заговоров? Четыре? Зачинщиков… пожурили и не более. Кого-то отправили в ссылку, кого-то – посланником к конфедератам. Эсмонды слишком сильны, они могут позволить себе милосердие. Исключительно суровое и традиционно злопамятное. Но Лердена казнили. И объяснение может быть только одно – его пухлый архивчик кое-кому грозил неприятностями.
Ехать, надо ехать на аукцион…
– Паул, поторопись.
Они как раз оказались возле колодца – грубой беседки из ошкуренных веток, с островерхой крышей, защищающей сруб от непогоды.
– Не желаете ли водицы испить, высокая госпожа? Чистенька-а-ай!
Сторож скорчил жалостливую рожу и протянул оловянную кружку.
И даже если бы от воды не тянуло тленом, Джона не приняла бы питья из его рук.
– Явишься к управляющему за расчетом. Сегодня же, – прошипела графиня.
– За что-о-о?
Эк он окривел-то с перепугу.
Джона покосилась на сидящего рядом сына: придется говорить иносказаниями там, где надобно не выбирая слов – на самом понятном языке.
– От твоей воды несет псиной. Дохлой псиной, сторож. Мы так не договаривались.
Дух собаки витал тут же. Вернее, он не витал, а прятался за срубом, виновато и просяще поглядывая на женщину ярко-синими глазами. Мол, не виноватый я, не серчай, хозяйка.
Забавы ради утопил ведь. Изверг!
– Простите, высокая госпожа! Сам не знаю… Словно проклятые шурии попутали…
Присказка, которая Джоне всегда нравилась. Весьма, кстати, распространенная, но в ее присутствии она звучала презабавно. Удержаться от зловещей кривой улыбочки не получилось, хотя графиня Янамари не слишком и старалась спрятать истинные чувства:
– Ш-ш-шуриа, говориш-ш-шь?
Мужик не выдержал и бросился бежать вниз по дороге.
«Что стоишь? – спросила Джона у призрачной псины. – Гони его, пока не почувствуешь себя отомщенной. А потом… потом будь снова свободна».
Обрадованный дух ослепительно вспыхнул фиолетовым огнем и устремился вслед за своим убийцей. Чтобы сниться ему ночами еще много-много лет, чтобы он слышал скулеж и вой в любом шуме. Должна же быть какая-то справедливость в отношении душегуба?
Идгард с нескрываемым любопытством наблюдал за беглецом, и по его круглой мордашке было видно, что мамой он гордится несказанно.
– Он провинился и ты его накажешь?
– Он сам себя накажет, милый, – мягко проворковала Джона.
Объяснять подробности пятилетнему ребенку, пожалуй, рановато. Идгард – мальчик впечатлительный, будет кошмары видеть во сне. Зачем его нежному сердцу лишний груз?
Впрочем, Паул тоже испугался, и не столько гнева хозяйского, сколько Джониной внезапной проницательности и ее возможных последствий. И очень зря, потому что небольшие экскурсии прислуги в винный подвал графиня преступлением не считала. Сама она вино и пиво не жаловала, но чтобы сомнительное добро не пропадало даром, закрывала на мелкое воровство глаза. В основном в память о тех днях, когда слуги относились к девочке-шуриа гораздо добрее и снисходительнее, чем вся высокородная родня, вместе взятая. Паул, скажем, позволял Джоне прятаться в каретном сарае и ни разу не выдал братьям. До переломного во всех смыслах сентября младшую Алэйа никто не замечал, а после – все вдруг стали слишком пристрастны. Мать утешала: «Это кровь говорит в них, старая память». Надо полагать, только тысячелетняя ненависть ролфи к шуриа заставляла сводных братьев и сестер поджигать Джоне волосы, бить и щипать, ломать ее игрушки. Хотя Элишва была права. Никто ничего не забывает. И ролфи помнят, как шуриа обманом захватили Удэйна эрн-Кармэла, их великого эрна, их вождя и вдохновителя, и убили, нарушив тем самым все законы войны. Да не просто убили, а позорно повесили. Шуриа надеялись обезглавить захватчиков, но просчитались. А бешеные ролфи воззвали к своим богам, к Отцу Дружин и дочерям его, моля о страшной мести вероломным недругам. И у них получилось. У них всегда удается месть. Что-то другое – так нет, а месть почти всегда.
– А и правда ваша, госпожа, в канаве-то дохлая собака валяется. Вот ведь прохвост! – сокрушался Паул. – Теперь придется платить тиву Удазу за очищение колодца.
Услуги магии эсмондов были недешевы.
– Сторож заплатит, – буркнула Джона. – Поехали уже! Закрой калитку в беседке, и поехали!
Она замерзла и злилась. На сторожа-живодера, на усиливающийся дождь, на без умолку болтающего с кучером сына, на суеверных крестьянок, на весь этот мир и даже на призрак убиенной собаки. Все не кстати, все не вовремя, все по-глупому… Начиная от неудавшегося заговора и заканчивая последним приступом вселенской справедливости.
«Можешь теперь радоваться, сиятельная, порок наказан, а жестокость отомщена. Победительница колодезных сторожей!»

Обедали почти в официальной обстановке: графиня не только переоделась к трапезе, но и обновила драгоценности, старший сын – чопорный до ледяного хруста, в белом галстуке, младший – глазастое невинное чудо в начищенных до блеска башмачках. Прекрасная леди и два ее верных оруженосца. Вместо доспехов – накрахмаленные салфетки, вместо мечей – серебряные вилки, вместо врагов… На этом аллегории у Джоны кончились. Вот чего у леди Янамари вдосталь, так это врагов. На любой вкус – начиная с благородно-мудрых эсмондов, заканчивая великим повелителем Империи Синтаф – Атэлмаром Восьмым (он же – Святой Идвиг, что на языке одержимых диллайн одновременно: благосостояние, богатство, процветание и война). Причем чувства взаимны настолько, насколько это вообще возможно.
Оливка на вилке – черная и блестящая. Ам! И нет ее.
Люди живут, пока живы, а шуриа живут, пока чувствуют нить жизни в своих ладонях. Пока пульсирует на самом остром острие напряженный нерв, пока чувства обнажены до предела. И Ненависть в этой игре такой же равноправный игрок, как Радость и Любовь. Пока от чужого, мельком брошенного взгляда каждая волосинка на коже будет вставать дыбом, до тех пор ночь не посмеет запустить когти в душу Третьей .
Пирожки-«уточки» с кусочком мяса внутри – они просто тают во рту. Надо запретить Сирис их печь, иначе с талией придется попрощаться навсегда. Хотя… еда тоже радость и тоже в каком-то смысле любовь. Может быть, поэтому шуриа не бывают толстыми? Едоки хоть куда, а все равно костлявые.
Столовые приборы в худых тонких руках не танцуют – они порхают бабочками. За десять лет при дворе Его Императорского Величества можно научиться почти всему – пить не пьянея, вкушать экзотические яства с видом усталым и презрительным и не вспоминать о правилах этикета, которые въедаются прямиком в костный мозг. И тогда освобождается место и время, чтобы быстро-быстро думать. Порой это умение спасает жизнь.
«Саннива – очень опасное место, а дворец императора – капкан, из которого сбежать можно, только отгрызя самому себе лапу», – любил повторять Бранд. На случай, если юная супруга забудет и попытается продемонстрировать привычки и манеры грубоватой янамарской выделки. Девичья память, наивность и непосредственность плохо совмещались с активной светской жизнью, которую они стали вести вместе с Брандом Никэйном, и если бы не он… Что скрывать, Саннива сожрала бы молоденькую дурочку с костями и потрохами.
Одиннадцать лет… Бранд… Как так получилось, что обречена на Внезапную Смерть только Джона, но умерли все, кто ее окружал, кто любит и ненавидел? Она – проклятая бабочка-однодневка – пережила всех: родителей, сводных братьев и сестер, мужа. Удивительная случайность или неумолимая предопределенность?

Накануне свадьбы она – государственная невеста – рыдала в десять ручьев. Лорд Джафит не знал, что придумать, дабы заткнуть этот девичий слезопад. «Ты хочешь, чтобы Его Императорское Величество узрел твой распухший красный нос и узкие заплывшие глаза? Ты хочешь опозорить меня перед всем двором? – верещал он и топал ногами. – Ты сама выбрала лорда Никэйна, забыла?!»
Да – сама, да – выбрала. Ткнула пальцем в темноволосого темноглазого мужчину со впалыми щеками и длинным носом, безучастно стоящего возле окна, и буркнула: «За этого пойду!» Назначенный императором сват – лорд Джафит – удивился так, что у него едва глаза на лоб не вылезли. Бедолагу вообще удар бы хватил, узнай он, что янамарская невеста сосредоточенно размышляла всю ночь и почти все утро, прежде чем остановиться на кандидатуре Бранда Никэйна. Он подходил идеально, его условия оказались самыми лояльными, о нем говорили – разумный человек. Что еще нужно? И, самое приятное, он был только на одну восьмую ролфи. Не повезло графу с одним из прадедушек.
И все равно Джоне было страшно. Все эти чудовищно неудобные, тяжелые наряды, пылающие яростью взгляды эсмондов, вынужденных сочетать шуриа в храме бога, отвернувшегося от Третьих , навязчивый шепоток, проникающий сквозь множество покровов, под которыми традиционно прячется невеста, заставляли ее дрожать.
– Выгода очевидна, моя леди. Граф Никэйн – из клана Дхел Верд, а значит, императорский родич. Третья  все равно умрет, а земли в итоге достанутся короне и клану. Либо напрямую, либо через наследника.
– Если она успеет родить…
Но Джона точно знала, что успеет. Вот теперь, драгоценные мои, она успеет.
Тив Херевард прошелестел слова обручальной молитвы на совершенно непонятном большинству присутствующих на церемонии архаичном языке диллайн, похожем на злобный птичий клекот.
А рука у Бранда оказалась на удивление крепкой, когда он сжал влажную и холодную ладошку невесты.
– Ты любишь сорбет?
Девушка тихонько фыркнула:
– Кто ж его не любит?
– Я заказал для тебя клубничный.
На свадебном пиру жених и невеста едят мало, поэтому холодный и приторно-сладкий напиток пришелся как нельзя кстати. Он тек по подбородку и рукам, прокладывая весьма заманчивые маршруты для губ. Новобрачный развлекал Джону пикантными историями из придворной жизни, она уморительно пунцовела от смущения и хохота. Сорбет, смешные байки, поцелуи, никаких лишних вопросов – вот как-то так. На этом они и поладили…

– Мама, ты уже десять минут смотришь на оливку.
– А?! Прости, дорогой, я задумалась.
– Над тем, что написал лорд Джафит?
Очень скоро Рамман станет полновластным хозяином Янамари, ему нужно учиться не только управлять своими землями, но и разбираться в высоких интригах. Но у него больше нет Бранда Никэйна, который мог на пальцах объяснить самые сложные и скрытые механизмы власти, посоветовать, где нужно проявить напор, а где смиренно обождать своей очереди. Поэтому Джона не таила от сына никаких своих дел, кроме некоторых, особо неудобных, и смело давала знакомиться с перепиской. Лишнего мальчик не поймет, зато будет в курсе столичных интриг. К тому же у лорда Джафита прекрасный стиль изложения. Это вам не каракули управляющего! Читай и получай удовольствие от каждого слова. А заодно учись, учись, детка, как нужно излагать мысли.
– Все и впрямь так плохо, как он пишет? Тебя ждет опала?
– Я так не думаю, – улыбнулась одними глазами Джона. – Орик… э… лорд Джафит всегда немного преувеличивает.
– Или преуменьшает, – процедил Рамман сквозь зубы. – В тебе проснулась материнская заботливость и желание оградить дитя от неприятностей? Не поздновато ли? Сначала отправляешь меня к Аластару Эску, а потом…
Ах, как же он сейчас похож на своего отца! Тот же не терпящий возражения тон, ловчий взгляд из-под тяжелых надбровий. Через несколько лет мало кто осмелится солгать Рамману Никэйну, графу Янамари, не рискуя при этом здоровьем и жизнью.
Джона раздраженно швырнула салфетку на паркет, изображая недовольство.
– Тебе не надо знать больше, чем ты уже знаешь, сын мой. Это небезопасно, и это неразумно.
«И некому объяснить, что наследник Янамари не может позволить себе лезть в неудачный заговор, главный вдохновитель которого казнен совсем недавно».
Шесть лет назад Джона чуть было не поддалась соблазну удержать  Бранда, оставить его рядом в виде призрака, в виде легкого духа. Сейчас бы он сидел на подоконнике, лицом к своей семье, спиной к окну, широко расставив локти и засунув ладони в карманы штанов, совсем как раньше.
«Дурацкая идея, Джой. Ты бы со мной никогда так не поступила ».
Если настойчиво думать о мертвом, то он услышит. В последние дни Джона слишком часто вспоминала покойного мужа, чтобы это прошло безнаказанно и для него, и для нее.
– Чистая салфетка, миледи.
Бейл с видом мученика за веру подал на серебряном подносе причудливо сложенный лоскут льна.
«Эк я их выдрессировал », – сказал до озноба знакомый и самодовольный голос. От его обладателя осталась горсть пепла, развеянная над морскими волнами рукой безутешной вдовы.
Бранду Никэйну в приданое к невесте-шуриа досталась не только прекрасная земля, годовой доход, исчисляемый баснословной суммой, не только развалины замков, фермы и пастбища, но и целая армия ленивых бездельников-слуг, паразитирующих на графских милостях. Мор, выкосивший в одночасье половину провинции, отчего-то не коснулся именно той части обитателей Янамари-Тай, без которой можно было и обойтись. Во всяком случае, так высказался Бранд, когда увидел грязь и запустение, организованное прислугой по случаю отсутствия хозяйской руки. Бейла новобрачный, помнится, собственноручно лупцевал по хребту обломком метлы.
«За дело, Джой. Исключительно за дело ».
И опять же трудно не согласиться, что воровать господское серебро – преступление, за которое иной раз вешают.
«Как это мило, что ты сейчас на моей стороне. Семнадцать лет назад ты бурно протестовала против моей «тирании» , – хмыкнул призрачный супруг. – Да ты никак выросла, девочка моя? »
«Убирайся! Ты умер, Бранд Никэйн. И что тебе не сидится там, где… где там положено сидеть? Ты мертв, – сурово напомнила ему Джона и добавила: – Убирайся, а то оставлю стеречь дом, как цепного пса».
«Уж и пошутить нельзя… Такая нервная. Пора обзавестись любовником , – съязвил дрожащий от сдерживаемого хохота голос. – И по статусу положено, и по норову… »
«А вот я сейчас!..» – вспылила мысленно графиня, блефуя.
«Уже убрался. Люблю и целую! »
Это и в самом деле ужасное проклятие – чувствовать мир как шуриа. Попервоначалу даже вилку было в руки брать не слишком приятно. Держать ее, видя вместо собственных смуглых пальцев лапку бабки – женщины столь недалекого ума, что родне пришлось ее отравить, пока не навлекла на семью позор и гнев императора. Или того хуже – сухощавые персты одного из предков-ролфи по отцу. Вилкам-то почти пятьсот лет, они помнят еще Великий Раздор и Вилдайра Эмриса. Люди помнят долго, а вещи – еще дольше.
На десерт были фаршированные орехами моченые сливы вприглядку с кисло-унылым выражением на лицах обоих сыновей.
– Много сладкого есть – вредно, – спокойно сообщила она юным страдальцам, вынужденным вкушать блюдо слишком полезное, чтобы быть вкусным.
Уже вытерев губы и ополоснув пальцы в розовой воде, Джона передумала насчет беседы с Рамманом. Так случалось часто. И он просто ждал, когда в голове у его ненормальной во всех отношениях матери щелкнет некий тайный рычажок и недозволенное станет доступным.
– Пойдем в кабинет, поговорим об интересующих тебя вопросах, сын мой.
Рамман лукаво подмигнул младшему братишке. Мол, смотри и запоминай, еще пригодится наука. Идгард ответил понимающей ухмылочкой, став на миг откровенно похож на сытого совенка – круглые искристые глазенки, острый носик и тонкие губы.

– Итак, мой милый, что же ты хотел узнать о нынешнем положении дел при дворе? – спросила леди Янамари, занимая свое законное место в кабинете – за широким столом в высоком кресле. В том самом, в котором Рамман еще не отвык видеть Бранда.
Будь она на локоть выше ростом и чуть обильнее в плоти, Джойана выглядела бы исключительно величественно. Лиф нежно-зеленого атласного платья туго обтягивал единственную деталь облика, выдающую в ней женщину. Без высокой полной груди графиня смотрелась бы бесполым подростком. Не спасала даже грива, а иного слова и не подберешь, чтобы описать эти жесткие тяжелые космы, которые Джона собирала в большой пучок на затылке, размером чуть меньше ее собственной головы. Удивительно, как тонкая, вернее, тощая шея, беззащитно торчавшая из остреньких плечиков с выпуклыми дугами ключиц, выдерживала такую нагрузку, да плюс к тому еще массивные гроздья серег и платиновую диадему.
Рамман последовал приглашающему жесту, присел в кресло и даже закинул ногу за ногу.
Он – взрослый, он – взрослый, он – почти совсем взрослый. И не надо смотреть на собственную кровь и плоть так, словно видишь ее… его насквозь.
– Зачем тебе вообще понадобилось связываться с Гарби и его сворой? Что тебя лично не устраивает в нашем императоре?
В Атэлмаре Вайерде Ол-Асджере, в человеке, правившем остатками Великой Империи Синтаф, Джоне не нравилось все. Начиная от раздевающего взгляда и заканчивая манерой кушать яблоки (несколько ленивых укусов и – в урну). Но если говорить о том, каков он как владыка Великой Империи, то для оглашения краткого списка претензий потребовалось бы несколько часов. Он так азартно растранжиривал государство, что даже самому аполитичному обывателю становилось не по себе. Дело было не в грандиозных празднествах и не в экзотических прихотях, тут милашке Атэлмару по части дорогих причуд до предшественников еще расти и расти. Но то, как он каждый раз сдавал интересы своей страны, вызывало ропот недовольства даже у эсмондов.
А еще он был чересчур ролфи, не в обиду бешеным будет сказано. Ибо ролфи какие угодно бывают, только не трусливые, а император уродился редкостным трусом.
– Атэлмар ищет поддержки там, где не следует, а именно – у конфедератов, раз за разом делая им непозволительные уступки и тем самым ослабляя Синтаф.
Двести пятьдесят лет назад часть восточных провинций сумела вырваться из цепких объятий Великой Империи, точно так же, как это сделал Архипелаг Ролэнси. Точнее, они воспользовались удачным моментом и, пока диллайн и ролфи пытались утопить друг дружку и страну в крови, тихонечко объявили о независимости. Поодиночке они бы никогда не выстояли, но, объединившись в Конфедерацию Свободных Республик, одержали почти бескровную победу над тяжко раненным Синтафом, обессиленным затяжной гражданской войной. И вот теперь «усилиями» недальновидного самодержца Базил, Идбер, Фиртсвит, Хродвин и Эббо не только стали вровень с бывшей метрополией, но и начинали примериваться к ее богатствам.
– О небеса! – Рамман театрально воздел руки. – Патриотка из тебя никудышная, честное слово. Придумай что-нибудь еще.
Джона недобро прищурилась. Тонкие брови – в линию, губы закушены, без единого слова говорящие: «Здесь пока я хозяйка, а ты всего лишь очень дорогой моему сердцу наследник. Не забывай своего места, родной!»
– Тогда просто считай, что мне не хочется отдавать твои  земли в загребущие лапы ролфи. Как только Вилдайр Эмрис сочтет, что Синтаф подгнил достаточно, он придет со своей бешеной сворой.
И тут сложно было что-то возразить. На Ролэнси спят и видят знамя с Бегущим Волком, победно вознесенное над Виннстанской цитаделью в Санниве.
– Не надейся, что тебе или твоим потомкам забудут родство с шуриа, – напомнила мать. – Они до сих пор не успокоились.
– Поэтому ты поддерживаешь повстанцев с Тэлэйт… – и осекся под яростным блеском глаз. – Прости. Конечно, Шанта. Я оговорился.
Назвать последнюю гавань шуриа ненавистным именем, данным врагами-ролфи, все равно что в лицо плюнуть. Не нужно так шутить, мальчик.
– И поэтому тоже, – неласково огрызнулась Джона. – Во всяком случае, мы с Лерденом попытались хоть что-то сделать там, где хваленые эсмонды только зубами скрипят от бессилия.
– И кого же вы с Гарби собирались посадить на трон?
– Во-первых, не стоит говорить так, будто только мы вдвоем заварили эту кашу. Многие принесли свою горсточку в общий котел. Во-вторых, попытка не удалась, и теперь бесполезно обсуждать кандидатуру возможного претендента. В любом случае, это должна была стать компромиссная фигура.
– Как в свое время Атэлмар Вайерд?
– Именно. Он устраивал почти всех эсмондов, высокие диллайн тоже не возражали, и то, что Атэлмар по матери – чистокровный ролфи, склонило в его пользу чашу весов старой аристократии. Идеальный карманный император. Был.
– Так почему он теперь лижет зад конфедератам?
«Фи! Как грубо! Но очень верно по сути».
– Слишком боится за свою власть, – отрезала Джона. – Что тут непонятного? Заводит независимых союзников, играет в поддавки, чтобы потом расплатиться по всем счетам единым махом.
«Вот только эсмондов ему не победить, и поэтому игра не стоит свеч».
Сын озвучил невысказанную мысль более чем прямолинейно. Почти как Бранд, только без крепких выражений:
– Тив Херевард его самого… хм… куда захочет. Прости, мама. Но на что Атэлмар рассчитывает? И на что рассчитывали вы с покойным Лерденом, не заручившись поддержкой эсмондов? Положим, в Совете аннис  закрыли бы глаза, но тив Херевард тебя на дух не выносит.
«А вот этого тебе знать не нужно, дорогой мой».
Вместо ответа Джона улыбнулась, демонстрируя ровные мелкие зубки.
– А почему, как ты считаешь, его настолько спешно предали казни?
Откровенно говоря, Раммана больше всего волновал другой вопрос:
– Почему тебя отпустили? Только потому, что ты все время пряталась в тени, или благодаря молчанию героического Гарби?
О! Интонации прирожденного собственника прорезались?! Юному графу было невыносимо думать, что его мать и этот плюгавый недоросток могут… Тьфу!
– Со мной не так просто справиться, уверяю. И твой отец оказался прекрасным наставником по части интриг и заметания следов.
«Какой из двоих?» – просилось на язык. Аж чесалось. Так нестерпимо, что Рамману пришлось прикусить дерзкий орган зубами, до крови.
– То-то он уже шесть лет как убитый, – буркнул юноша недовольно и краем глаза отметил моментальную смену выражений на лице сиятельной графини Янамари. Словно мелкая рябь по зеркальной поверхности озера, какая бывает от легчайшего ветерка. Было или не было, а если и было, то прошло.
Джона ничего не сказала, но бойкий мальчик Рамман побледнел и заерзал на шелковом сиденье кресла. Такого цвета тучи над бушующим морем. Вот уже вокруг черного узкого колодца зрачка мерцают переливы серо-синего тумана.
– Я отомстила. Счет закрыт.
Разговор тоже окончен. И Рамману вовсе не обязательно было слышать «Вон!», чтобы убраться из кабинета как можно скорее. Нужно всего лишь дождаться, когда переменится ветер и закончится буря.
Шуриа не ведают жалости, и нет у них уважения к мертвым. Наверное, потому что они точно знают, что смерть – это еще не конец всему. Они веками жили на равнинах Джезима, который потом станет Сэдренси, а еще чуть позже – Великой Империей Синтаф, жили наполовину в простых человеческих делах и заботах, наполовину в мире духов. Как водится – рождались, любили, сражались и умирали, а после смерти становились духами – свободными духами этой земли. А как же иначе, если шуриа были людьми свободными…

В груди у мужа была смертельная рана, его глаза остекленели. Мертв, бесповоротно мертв, мертвее не бывает. Молодая вдова опустилась на колени, в почти черную лужу крови, не замечая, что безнадежно портит роскошное бальное платье. Убить на балу, заколоть за портьерой в самый неподходящий момент – как это пóшло.
А с другой стороны, их с Брандом история просто не могла закончиться хорошо. Так и случилось.
– О, нет! Бранд! Бранд! Бранд! Где бы ты ни был, вернись немедля! Вернись! 
Она сама не заметила, как отворила несуществующую дверь и шагнула туда, куда, по мнению благочестивых эсмондов, смертный ходить не должен, если он не еретик и не богоотступник. Они всегда так говорят, стоит сделать хоть шаг в сторону от догм, смысл которых до конца понимают всего несколько посвященных. В конце концов, это всего лишь точка зрения земных служителей Предвечного.
– Бранд! 
Еще мгновение, и Джона бы непристойно, жалобно разрыдалась. Вот позору-то было бы!
«Как ты надоела мне, женщина. Почему ты все время орешь? Издевательство какое-то. Я даже после смерти не могу от тебя отделаться». 
Он стоял рядом, положив невесомую ледяную руку на плечо своей… вдове. Почти такой же, как прежде, – те же непокорные темные кудри, впалые щеки, отливающие свежевыбритой синевой, насмешливый опытный рот, глубокие глаза, раньше темные, ныне же сапфирово-синие, исторгающие призрачный свет. Мужчина, одиннадцать лет бывший Джойане мужем, другом и соратником, в чьей груди теперь черная рана, а глаза навеки закрылись.
«Скажи мне – кто? И… и будь волен» .
Бранд насмешливо улыбнулся, крепко-крепко сжал плечо, промораживая его до костей, и посмотрел куда-то сквозь Джону.
«Это скучно, дорогая , – промурлыкал он. – Ищи сама. Должна же ты чем-то заниматься, кроме как готовиться к погребению и тратиться на достойную тризну?» 
Люди не меняются ни при жизни, ни после смерти, они либо начинают понимать что-то важное, либо нет. Бранд Никэйн всегда отличался сложным характером, он не уважал легких путей и простых решений, и он любил Джону, по-своему, как умел. Поэтому дал ей именно то, в чем она нуждалась, а именно – пищу для ума, огонь для сердца, повод жить дальше, по большому счету сделав любимой женщине последний подарок – возможность найти убийцу и утолить боль потери местью. Жестокой и вероломной, как это водится у шуриа. Саннива содрогнулась, видят Великие Духи, при дворе месяц пересказывали друг другу кровавые подробности. Из уст в уста, из уха в ухо, нервно подрагивая коленками, кусая губы от острейшего возбуждения. Вдова Никэйн показала высший класс – никаких свидетелей, никаких доказательств. О, Предвечный! Ее же даже в столице не было.
Домыслы все, недостойные высокородных и всемогущих сплетни и пустые наговоры! Ничего не знаю, никого не видела, отдыхала от света на модном курорте, лечила издерганные нервы целебными водами. Леди Янамари – несчастная вдова, забыли?
Но родня убиенных отчего-то же не стала искать справедливости, а дело тихо замяли. Как будто ничего не случилось.
И как это часто бывает, одно событие влечет за собой целую цепочку других, самых неожиданных, почти невозможных.
Лерден Гарби оценил решительность Джойаны Никэйн по достоинству. И она снова встретились с Аластаром, а потом…

Из жестких объятий памяти Джону выдернул осторожный стук в дверь.
– Мамочка?
Если судить по часовой стрелке, графиня просидела без движения полтора часа, созерцая поверхность столешницы. Тропы прошлого причудливы и запутанны. Никогда не знаешь, куда приведет следующий поворот – в сад блаженств или на пепелище ненависти.
Идгард, сам того не желая, появился в самый нужный момент.
– Господин Харрик остался доволен твоими успехами?
– Он сказал, что я молодец, но немного ленюсь, – прощебетал мальчик, вбегая в комнату со скоростью камушка, умелой рукой брошенного над поверхностью озера.
Так деревенские пареньки играют в «блинчики». Прыг, прыг, прыг, бульк! Прямо в объятия матери.
– Но ты же пообещал стараться и впредь слушать учителя внимательно?
– Конечно, мамочка.
«Это пока ты рассеянный и мечтательно-задумчивый, мой совенок, а пройдет совсем немного времени, каких-то пару-тройку лет, и ты станешь таким же одержимым, – с грустью подумалось Джоне. – Тебе будет мало и неба, и земли, и моря. И я даже не знаю, хорошо это или плохо, потому что я – Третья,  мне не дано, а ты… ты все же Первый». 
Нет, все-таки смерть определенно не последний предел. Если бы Бранд не умер, если бы не его загробное упрямство, если бы не остервенение, с которым графиня Янамари взялась за вендетту, то не сидел бы у нее на руках ясноглазый мальчик, пахнущий овсяным печеньем и чернилами. История закончилась не так уж и плохо, если разобраться.
Бранда она оплакивала, Идгарду радовалась, память о муже была такой нежной и счастливой, а будущее сына – столь опасным и непредсказуемым, что в целом получалась весьма жгучая смесь чувств. Даже для шуриа, чья жизнь в прямом смысле зависит от того, насколько ярко они воспринимают бытие. Во всяком случае, так принято считать.

Грэйн ир-Марен

«Княжество Ролэнси, 
о. Ролэнт, владение Лэнси, Эйнсли, 
пл. Дозорных Башен, 4, 
Генеральный Штаб Собственной Е.С.О. Канцелярии. 
Посвященной госпоже прапорщику 12-го полка 
вспомогательных войск Священного Княжества 
Ролэнси ир-Марен Грэйн. 
Посвященная госпожа! Сим надлежит Вам немедля по получении сего прибыть в столицу в срок не позднее пяти дней и, поселившись в месте, подобающем Вашему чину, не мешкая оповестить Собственную Е.С.О. Канцелярию о своем местонахождении. 
Конри». 

Когда руки твои жжет подобный приказ, а отведенный для его выполнения срок стремительно тает, увязнув в весенней распутице и споткнувшись о сломанную каретную ось, остается лишь взывать к Локке, уповая на несвойственную грозной богине милость. И тут уж точно не до сдержанного скулежа попутчиков. Согревая озябшие даже в новых перчатках руки о глиняные бока кружки и вытянув отсыревшие ноги к камину, Грэйн, казалось, дремала, полуприкрыв глаза. На деле же она искала выход. Три дня прошли, и скоро перевалит за полдень четвертый из отпущенного ей срока, а до столицы еще лайгов двадцать с лишним. Меж тем крыльев у посвященной госпожи прапорщика нету, равно как и достаточной суммы денег, чтобы купить коня. Даже если бы таковой конь нашелся на дворе придорожного трактира и даже если предположить, что Грэйн сумела бы с ним совладать, по поводу чего она испытывала серьезные сомнения. Как и у всякой девочки из благородной и обеспеченной семьи, в детстве у эрни Кэдвен был пони, но этим ее опыт и ограничивался. За последние пятнадцать лет девушке доводилось ездить верхом от силы раз пять или шесть. Право же, навыки выездки – не совсем то, что требуется от прапорщика вспомогательных войск, а откровенные насмешки прочих обитателей форта Логан быстро отвратили Грэйн от любви к верховой езде. Она не справится с лошадью, даже если найдет ее здесь, тут нечего и думать. А раз так…
Грэйн закусила губу, чувствуя, как поднимаются в душе совершенно не подобающие благородной ролфи чувства. Гневаться на судьбу и сетовать на обстоятельства – совершенно недопустимо, а еще – недопустимо терять власть над собой. Каждый, в ком текла чистая кровь Вторых , отлично знал, чем кончается утрата самоконтроля. Внутри любого ролфи спит кровожадный и безжалостный зверь, и лишь жесткие, подчас жестокие рамки обычаев и законов не дают ему проснуться… не вовремя. Детей серебряной Волчьей Луны не зря прозывают бешеными. Спроси любого диллайн или кого-то из еще уцелевших проклятых шуриа, кто такие ролфи? Бешеные, кровавые, беспощадные, уважающие лишь силу, не терпящие болезни и слабости. Всегда готовы толкнуть падающего и растоптать уже упавшего, но охотно склоняются перед сильным вожаком. О да, все так. Но волчья стая Вторых  пойдет лишь за своим  вождем. Диллайн так и не смогли этого понять. Побежденные, ролфи затаились, подчинились… выждали. Где теперь непокорные шуриа? Много ли осталось от могучей империи Первых ? Прошли века в подчинении диллайн, но настал час возрождения и возвращения, и пришел Вилдайр Эмрис. Священный предсказанный Князь, вожак . И нет под тремя лунами другого повелителя, подчиняться которому было бы так же легко и сладостно, как Хозяину Островов. Быть одной из его Стаи, хотя бы единожды услышать, как тяжко плещет на ветру знамя Бегущего Волка, носить на плече клеймо посвященной… Очень немногим выпала такая честь. А положение обязывает. Грэйн не вправе ослушаться приказа, а значит – следует изыскать способ его исполнить точно и в срок.
Девушка поставила недопитую кружку и достала из кошелька горсть медянок. Не считая, бросила их на стол. Просохли сапоги или нет, кончился дождь или еще хлещет – все равно. Двадцать лайгов до столицы – это не такое уж большое расстояние, особенно если идти, не останавливаясь. Раз такова воля Локки, Грэйн пешком дойдет до Эйнсли.
Она пробежалась пальцами по крючкам шинели, проверяя, нет ли расстегнутых, и, пригнувшись, вышла в дождь.

Дороги Ролэнси – вот первое, за что взялся Священный Князь, изгнав с Островов имперцев. В последние десятилетия правления диллайн мощенные еще при первых императорах дороги стали похожи на изъеденные древоточцами половицы – то тут дыра, то там. Вилдайр Эмрис восстановил старые и построил новые, прямые, словно стрелы, словно клинок его знаменитого тяжелого палаша. Только таким и должен быть путь, по которому пристало шагать ролфи, – прямым и ровным, чтоб никакая распутица не могла помешать перемещению армий и доставке грузов. Или – пешком добраться до столицы. Только на островной дороге можно позволить себе вот такой марш-бросок на двадцать лайгов и надеяться при этом, что сапоги его переживут. Покамест надежды Грэйн оправдывались, впрочем, загадывать было рано – она прошагала всего только пять лайгов из двадцати. Шинель ее, конечно же, давным-давно промокла, равно как и мундир, заплечный мешок и даже белье. В общем-то, сухими на ней оставались пока только портянки, и то благодаря дополнительной шнуровке по верху голенища, отчего вода с мокрых бриджей не затекала в сапоги. Девушка уже вовсю хлюпала носом и то и дело чихала, отчетливо понимая, что еще немного – и это путешествие может закончиться для нее жестокой простудой и койкой в госпитальном бараке, а то и погребальным костром за государственный счет. Уповать в такую погоду можно было лишь на милость Локки (а когда это за воинственной богиней водилась привычка раздавать направо и налево свои милости столь незначительным последователям?) и на здоровую чистую кровь Кэдвенов, которым издревле никакая чихота была не страшна. Папеньку в тюрьме сгубила вовсе не казематная сырость. Да и сама Грэйн – разве не доводилось ей плевать на погоду и даже в жестокие штормовые ночи, когда все обитатели столицы сидели по домам, накрепко затворив окна и двери…
– Эй, ты! С дороги!
Окрик за спиной и сразу за ним – свист хлыста заставили Грэйн инстинктивно отшатнуться. Запряженная четверкой карета возникла из ранних весенних сумерек, словно призрак. Девушка вздрогнула, отскочила к обочине и оступилась на мокрой брусчатке. Неуклюже взмахнув руками, Грэйн упала чуть ли не под копыта передней пары да еще и прямо в лужу, окончательно загубив свою шинель и зазвенев по камням бесполезной саблей. Кучер успел осадить упряжку, и копыта грянули в каких-то паре эдме от правого уха Грэйн, оглушив и напугав ее. Пока она, моргая, пыталась рассмотреть в быстро сгущавшейся темноте хоть что-то, кроме оскаленных лошадиных морд и пары фонарей на передке кареты, возница, на все лады проклиная нежданную помеху, слез с козел и дернул Грэйн за рукав, вновь занося хлыст.
– Что разлеглась, ты!.. О… – вдруг осекся он и попятился, забыв даже опустить руку.
– Что там, Коли? – Дверца кареты распахнулась, и оттуда высунулся кто-то, почти неразличимый в темноте. – О, отринь меня, Морайг! Да помоги же ей встать, идиот!
Девушка, недоумевая, отвела с готовностью протянутую руку кучера и поднялась на ноги сама, безуспешно пытаясь отряхнуть шинель и поправить опять съехавшую саблю.
– Позвольте помочь, посвященная госпожа… – Утративший всю воинственность возница вновь сунулся к ней, и Грэйн сперва отмахнулась, а потом замерла, внезапно поняв причину такого участия. «Посвященная госпожа». Ну конечно же. Сабля и капли дождя, блестевшие в свете фонарей на ее погонах. Она – офицер, и вся надежда обознавшегося в темноте кучера теперь только на то, что хлыст ее не задел. Простолюдина, рядового или матроса, поднявшего руку на офицера армии или флота Его Священной Особы, ждет повешение, и даже желание его господина или самой Грэйн замять дело ничего не изменит. Локка неизбежно покарает преступника, ускользнувшего от княжеского правосудия.
– Мерзавец вас ударил? – спросили из кареты.
– Нет, – честно ответила Грэйн. – Я поскользнулась и упала сама.
– Он будет наказан, посвященная Локки. Обойдемся поркой, если вас это удовлетворит.
– Вполне удовлетворит, господин?..
– Посвященный Морайг Таллэк эрн-Холдэн, первый лейтенант шнявы Его Священной Особы «Прыткая». А вы, посвященная Локки?
– Грэйн ир-Марен, прапорщик 12-го полка вспомогательных войск. Следую в столицу.
– Пешком?! – в вежливо-отстраненном голосе из недр кареты прозвенело удивление. – А-а, вы, верно, ехали в той почтовой карете, что сломалась на мосту! Ну вот что: полезайте сюда. Я должен вам услугу за шкуру моего денщика; признаться, я привязался к этому бездельнику и не хотел бы видеть его повешенным. Так что, если вы снимете эту грязную шинель и дадите мне слово не болтать в пути, я подвезу вас до Речной заставы и угощу бренди, чтоб вы не померли по дороге.
– Благодарю, – отозвалась Грэйн, забираясь на подножку, – вы весьма любезны.
Восславив Локку и Морайг, она с радостью приняла предложенный серебряный стаканчик и выпила, а затем почти сразу же заснула, убаюканная мерным покачиванием экипажа и долгожданным теплом. Флотские всегда жили комфортней армейских: карета обычного морского лейтенанта оказалась даже с печкой – немыслимая роскошь по армейским меркам! – так что теперь Грэйн могла быть спокойна за свое здоровье. Что же касается безопасности пути, так она и прежде не беспокоилась на этот счет – за триста лет регулярных показательных казней Вилдайр Эмрис преступность искоренил настолько, что и впрямь невинная дева с кошельком золота могла обойти все Острова и не пострадать, так что же говорить об усталой замызганной женщине-прапорщике с полупустым дорожным мешком?

Со столь милостиво посланным Локкой попутчиком позевывающая и вздрагивающая от недосыпа Грэйн рассталась у Речной заставы, как и было обещано. Посвященный Морайг покатил дальше, одним только видом своей кареты и лошадей демонстрируя глубочайшую пропасть между армией Ролэнси и ее великолепным флотом. Довольно-таки жалко выглядящая в измятой шинели и грязных сапогах, непричесанная и немытая Грэйн не стала провожать завистливым взором этот символ недосягаемого статуса. Бессмысленно мечтать о несбыточном, надобно посвящать свои силы тому, чего и впрямь можешь достигнуть. Тем более что на оживленных даже в этот утренний час улочках предместий Эйнсли, жемчужины в островной короне, сама прапорщик ир-Марен была для многих объектом зависти.
Она предъявила подорожную полицейскому сержанту на заставе и, привычно поддернув лямку мешка, вступила на мостовую города, где не была последние пятнадцать лет. Впервые попадающий в лабиринты рабочих предместий Эйнсли, прокопченных угольным дымом и пропахших рыбой, неизбежно рискует заблудиться. Но Грэйн, к несчастью, успела неплохо изучить эти самые улочки, тупики и дворы за проклятые годы нищеты и выживания, что опальное семейство провело именно здесь. Она и хотела бы, возможно, не помнить каждый поворот Торфяной дороги, по которой сейчас шагала, но не смогла бы забыть при всем желании. От прошлого не скрыться даже под офицерским мундиром. Оно настигает внезапно, вползает в ноздри запахом горящего в очагах торфа, смолы от лодочных сараев, гонит мурашки по спине от скрипа блоков и канатов и визга пилы на верфи, врывается в уши душераздирающими пронзительными воплями девчонки-разносчицы:
– У-у-устрицы!!! А кому свежие у-у-устрицы-ы! Све-е-жие у-у-устрицы!
Грэйн старательно отвернулась от тележки юной торговки и прибавила шагу. Проклятие! Все то же, все так же: застиранное синее платье и форменный передник, отполированная ладонями до блеска ручка тяжелой скрипучей тележки, косая челка из-под выгоревшей синей косынки и тяжелый мрачный взгляд. И голос, сорванный от постоянного: «У-у-устрицы!!! Кому свежие у-у-устрицы!»
В Ролэнси нет и не может быть попрошаек и беспризорников. Суровое правосудие Вилдайра Эмриса избавило страну не только от воров и разбойников, но и от нищих и бродяг. Разумеется, методы Священного Князя в установлении законности и порядка заставляли его недругов визжать не хуже несмазанных колес рыбной тележки, однако… Даже дочери труса и предателя имели право на образование, другое дело, что после благородного пансиона женское училище третьего класса в рабочем предместье послужило для бывшей наследницы Кэдвена настоящим испытанием. Одним из первых, но далеко не последним. А вот рыбная тележка испытанием не была, она стала средством существования, и не самым плохим, во всяком случае, у Грэйн не было повода стыдиться своего труда. Но и гордиться этим она смысла не видела, равно как и вспоминать лишний раз. Она выжила, не уронив отцовской чести, и этого довольно.
Она выжила сама и не дала погибнуть матери и сестре. Вдовая Элейн с несколько неуместной для дочери торговца гордостью отказывалась принимать изменения в положении семьи, но только в той части, которая касалась будущего младшей дочери. Старшая не обижалась. Малышка Эбэйн, красотка Бэйни, как звал ее отец, конечно же, заслуживала лучшей участи, нежели торговать рыбой вразнос или наниматься в прачки. Отец бы сделал все для малышки Бэйни, но отца не стало, так что волей-неволей его место отчасти заняла Грэйн. Это было неправильно, это было ужасно неправильно, невместно, плохо. Она не должна была, никогда не посмела бы претендовать на то, что было его долгом и правом, но… Даже такой маленькой стае нужен вожак или… по крайней мере тот, кто схватится с врагом и принесет в логово добычу. На место во главе семьи она не посягала даже в мыслях. Оно навеки принадлежало Сэйварду эрн-Кэдвену и никому больше. И на самом же деле Грэйн не сделала ничего особенного, просто… Истинные ролфи могут отступить, но никогда не сдаются. Упрямая гордость и бесконечное терпение, а еще – спокойное упорство в достижении цели. Без этого волчье племя Вторых  не было бы собой. Равно как и без подступающего к горлу бешенства, когда препятствие кажется неодолимым. Грэйн была истинной ролфи, и однажды оно настигло и ее. Мать продала трубку и компас. На самом деле Элейн продала все вещи, оставшиеся от мужа: его парадный мундир и золотые эполеты, его кортик с инкрустацией, его секстант и глобус… Она избавилась бы и от фамильной шпаги Кэдвенов, если б благородный клинок уже не был подпилен и сломан над головой осужденного предателя. Грэйн до рези в глазах жаль было отцовских вещей, но эти, последние… Она долго прятала компас и трубку в своем углу, под матрасом, но мать, в очередном припадке маниакальной борьбы за чистоту в доме, перетрясла ее постель и нашла припрятанное. Грэйн вернулась домой с дневной выручкой, а в косе Бэйни появились шелковые ленты. Вот тогда-то старшая барышня ир-Марен – нет, Кэдвен! – испытала то самое кровавое бешенство ролфи, которое вечно поминают волчьему племени. Она так никогда и не смогла простить матери эти лазурные, словно весеннее небо, ленты в темно-русых косах сестры, а сестре – ее радости, ее звонкого беззаботного смеха, беспечного счастливого кружения по комнате в ореоле разлетающихся прядей и шелковых всплесков лент… Даже когда взялась чинить по ночам сети соседу-рыбаку, чтоб заработать пару лишних арсов. Даже когда заработала и смогла-таки выкупить в лавке старьевщика так никому и не приглянувшиеся трубку и компас. Они и теперь были с ней, бережно завернутые в шерстяной лоскут и уложенные в шкатулку на самое дно заплечного мешка. Грэйн никогда не жалела о силах и деньгах, отданных сестре и матери, тем более что ни в учебном лагере, ни в гарнизоне форта Логан тратить жалованье было особенно не на что. Она, не задумываясь и не колеблясь ни мгновения, отдавала Элейн и Бэйни все, что только могла добыть, и даже, пожалуй, сердца из груди не пожалела бы, как Дева Сигрейн из саги об Удэйне-Завоевателе, но эти две вещи… Компас и трубка, они были только ее – не столько память, сколько благословение. Малая частица отца, словно отблеск его улыбки из чертогов Оддэйна.
– О, ну вот и дошла, – вслух пробормотала она, обнаружив внезапно, что за мыслями и воспоминаниями не заметила, как промаршировала насквозь все предместье и вступила в гораздо более респектабельный район. Высокое Заречье раскинулось правильными рядами построенных в едином стиле магазинов и домов, где предпочитали селиться торговцы средней руки, вроде Терлака ир-Кэйлена, мужа Бэйни. Но тот факт, что немалая часть этого дома – и этого мужа, если уж на то пошло! – приобретены за счет Грэйн, ничуть не делал ни дом родным, ни ир-Кэйлена – родичем. Прапорщик ир-Марен не собиралась проситься на постой к Терлаку и его молодой супруге, однако – кровь Локки! – долг родства обязывал ее зайти туда. Хотя бы потому, что в доме семейства ир-Кэйлен обитает Элейн, а приехать в столицу и не повидаться с матерью было бы совсем невместно для истинной ролфи.

Рэналд эрн-Конри

– Скажи мне, лорд Конри, я терпелив? – Вилдайр Эмрис, владетель Лэнси, Священный Князь, Повелитель Архипелага, и прочая, и прочая, стоял у высокого окна и по-мальчишески дышал на стекло, рисуя указательным пальцем недолговечные и непонятные руны.
– Мой князь? – лорд-секретарь изобразил вежливое недоумение. Вопрос был риторическим. Как еще назвать правителя, который на протяжении трехсот лет кропотливо и методично превращал разоренные гражданской войной задворки Империи, где даже рожь не каждый год родится, в государство, которого теперь и впрямь боялись от северных границ Синтафа до восточных рубежей Эббо? Если не терпеливым, то каким?
– Мне всегда казалось, что правитель должен быть терпеливым, – князь вздохнул и стер со стекла свои загадочные письмена. – И клянусь белыми волками Оддэйна, я таковым и был. Разве нет, Конри?
– Безусловно, мой князь. – Конри уже давно почуял, к чему клонит его повелитель, и недоумение изображал просто в силу традиции.
– Я был бесконечно терпеливым, Конри, но даже моему терпению пришел конец. – Вилдайр Эмрис развернулся от окна так резко, что волчьи хвосты в его длинных серебристых косах с размаху ударились о стекло. – Разве я просил тебя доставить в Эйнсли Атэлмара в цепях со всеми чадами и домочадцами?
– Поверьте, мой князь, как раз с императором Синтафа вышло бы проще, – вздохнул лорд-секретарь, отводя глаза.
– Верю, – Повелитель Архипелага фыркнул. – Именно поэтому он мне и не нужен. А кто нужен, ты знаешь. И я все еще жду, когда же мои любезные подданные соизволят выполнить приказ. Скажи, Конри, долго мне еще ждать? Или, может быть, мы с тобой соберем Совет Эрнов и сообща попросим северян повременить чуть-чуть и дать нам еще время подготовиться, а?
– Мой князь, вы знаете, что интересующая вас особа…
– Пять раз, Конри. Пять неудачных попыток! Она заколдована, что ли, эта женщина?
– Она же шуриа, – пожал плечами лорд-секретарь.
– О да, – Вилдайр хохотнул. – А потому сбрасывает свою змеиную шкуру, отводит всем глаза и просачивается сквозь пальцы вместе с утренним туманом! И варит похищенных младенцев-ролфи в большом котле. Придумай мне еще пару свежих баек о Третьих , Рэналд.
– Мой князь, если бы мы имели дело только с тайной стражей Синтафа, Третья  уже ловила бы свое отражение в водах Мэрддин. Но кроме нас есть еще конфедераты. Боюсь, что Эббо играет на опережение, а Идбер…
– Да-да, я понял, понял, – князь отмахнулся. – Кругом враги, тайная стража Синтафа ужасна, конфедераты еще хуже, а про северян и говорить нечего. А мои столь дорогие Гончие внезапно оказались беззащитными овечками. Дорогие в смысле дорогостоящие, Рэналд. Может быть, мне дешевле и быстрее окажется попросту перекупить синтафскую полицию, а?
– Мой князь, люди делают все, что могут, – жестко ответил Конри. – И я не знаю, почему раз за разом операция срывается. И мне неизвестно, кто именно сдает моих людей.
– Так выясни это, Конри, – Вилдайр пожал плечами. – И найди уже среди моих Гончих того, кто сможет выполнить приказ своего князя. У нас не осталось времени на деликатность. Если твоя очередная попытка тоже окончится неудачей, мне придется действовать силой. А ввязаться в настоящую войну с Синтафом сейчас – значит гарантированно проиграть потом, особенно когда в нашу драку влезут конфедераты.
– Полагаю, мой князь, что я уже нашел.
– О! – Повелитель Архипелага выгнул правую бровь. – Так уверенно сказал! Что же, он настолько хорош, этот человек?
– Она, милорд.
– Женщина? – Эмрис выгнул и левую. – Ты уверен, что это разумно?
– Мужчины потерпели неудачу. Сказать по совести, мой князь, я действительно в замешательстве и устал получать головы моих лучших людей в корзинах с опилками. Использовать женщин в таких делах не принято, так, может быть, сработает неожиданность там, где отступил опыт…
– Ты представляешь себе, какое тявканье начнется, если ее поймают? – улыбнулся Священный князь. – Женщина в разведке! Ролфийская волчица в овчарне диллайн! Ха, мне начинает нравиться эта идея… Даже если она провалится, ты же найдешь способ раздуть скандал, чтоб это использовать, да, Конри?
– Безусловно, милорд.
– Тогда действуй. Но учти – прежде я хочу на нее посмотреть, – Вилдайр подмигнул своему лорду-секретарю.
– Если вам будет угодно посетить мой дом нынче вечером, это можно будет устроить, – Конри и глазом не моргнул.
– Дом? – князь склонил голову к плечу в веселом недоумении. – Ты не вызовешь ее сперва в Штаб, а сразу потащишь к себе в логово, Конри? А вдруг она не согласится на такое опасное задание? Куда ты тогда денешь тело – в саду закопаешь?
– Согласится, – лорд-секретарь ответил волчьей ухмылкой. – Она обеими руками за него схватится, мой князь. Ей есть ради чего рисковать. Она ведь старшая Кэдвен.
– Ого! – Эмрис громко рассмеялся, закинув голову и показав крепкие белые зубы. – И что же будет приманкой? Наверняка поместье и доброе имя отца?
– Разумеется. Грэйн Кэдвен притащит нашу дичь в зубах, и не повредив шкурки притом, милорд. Я следил за этой семьей. Девушка помешана на желании вернуть землю и отцовскую честь.
– Мы все этим одержимы, Конри, – посерьезнел князь. – Не забывай об этом. Земля и честь – большего у нас нет. Но почему она? Ты жаждешь искупления или же решил отправить дочку вслед за отцом? Не сказал бы, что ты поступил тогда с Кэдвеном по-дружески. Попахивало предательством то дело, а?
– Сэйвард не был моим другом, – сухо отозвался лорд Конри, на этот раз твердо выдержав прямой взгляд своего князя. – И Сэйвард знал, на что шел. Она тоже будет знать. И если ей удастся…
– Конечно, в случае успеха пусть владеет своим Кэдвеном, Рэналд, – Эмрис пожал плечами. – Бесплодный кусок камней и болот, насколько я понимаю. Корона компенсирует тебе эту потерю. А вот насчет восстановления чести ее отца надо будет подумать. Впрочем, вопрос оплаты встанет лишь после ее возвращения с победой, а пока… Обещай ей хоть пол-Конрэнта, пусть только привезет мне эту шуриа живой и невредимой. Да. Я определенно хочу взглянуть на дочь Сэйварда эрн-Кэдвена. Жди меня после заката, Рэналд, и не забудь про горячий эль. В прошлый раз твой повар переборщил с корицей, учти это.

Джойана Алэйа Янамари

Еще одно утро, еще один рассвет, еще один день. Когда ты чувствуешь первые лучи солнца, даже если светило сокрыто за непроницаемой толщей облаков, так, словно кожи нет совсем. Больно, нестерпимо больно, ослепительно больно, и эта боль такая восхитительная, такая сладкая, доводящая до экстаза. Она означает – ночь была так темна, что смерть снова заблудилась и сбилась с пути. Но ты проживешь еще один день, а кто-то из немногочисленных сородичей ушел навсегда.
К полудню в Янамари явился тив Удаз собственной персоной, подтвердив подозрения. Вот уж кого Джона видеть не хотела. Совсем-совсем, а лучше вообще никогда-никогда. И если столичные эсмонды умели скрывать свои чувства за маской равнодушия, то в провинции не только нравы были проще, но и манеры значительно грубее.
Как эта… зверушка может быть графиней и владетельницей Янамари? Как Император допустил такую ошибку? Куда смотрел Эсмонд-Круг? Подобными вопросами задавались все местные тивы и аннис вот уже восемнадцать лет подряд. Удазу всего лишь хватало ума не испрашивать каждый раз Оправдательную Оркену – решение Эсмонд-Круга о невиновности Джоны в злокозненном колдовстве и о признании за ней права наследовать титул и земли своего отца. Нет, разумеется, демонстрировать тончайшей выделки пергамент, подписанный лично тивом Херевардом, удовольствие необыкновенное, еще приятнее – наблюдать за сменой выражений на породистой морде преподобного, но тогда придется вспоминать все обстоятельства получения этого документа. А не хочется. Совсем-совсем. Во-первых, он говорит не столько о невиновности, сколько о беззащитности Джоны. Как не могла она причинить вред своей родне, так и не под силу графине-шуриа не только заколдовать или сглазить, но даже глаза отвести недругу. У тива Удаза в одном мизинце больше магической силы, чем во всей леди Янамари вместе с одеждой, туфлями, шпильками в волосах и кольцами на пальцах. И это, что ни говори, крайне обидно и в чем-то очень несправедливо.
– Добрый день, миледи, – буркнул тив, делая вид, будто кланяется, а на деле сметая несуществующую соринку с подола своего темного одеяния. – У меня к вам неотложное дело. Даже два.
– Я вас внимательно слушаю, преподобный.
– Мне сказали, что колодцу около Синиц нужен новый сторож.
Смешно и глупо, что с такой мелочовкой разбирается не какой-нибудь управляющий, а лично владетельница Янамари. Но что сделаешь, если леди Джойана – существо ущербное во всех отношениях – женщина и притом шуриа, а ее сын – несовершеннолетний. Но, в самом-то деле, не ехать же специально в Дейнл, в столицу графства, чтобы уладить вопрос с колодцем?
Диллайн изо всех сил старался не смотреть в глаза графине. Боялся скверны, которая, по авторитетному мнению эсмондов-богословов, исходит от шуриа, словно запах кожи и волос. Кстати, от Джоны после легкого завтрака пахло исключительно орехами и ванилью. Но кто знает этих одержимых, может, их эта самая «скверна» только так и пахнет?
Это же хорошо, что тив Удаз одержим всего лишь Благочестием. По сравнению с Нетерпимостью сущие мелочи, честное слово.
– И полное очищение ему тоже необходимо, – подтвердила Джона.
Тив закатил золотистые очи, прикидывая цену:
– Это будет стоить…
«Шиш тебе!»
– Синичане заплатят, – невозмутимо отрезала графиня.
– Они не настолько богаты, миледи.
– Пусть скинутся в общий котел.
– Но…
– Преподобный, – солнечно улыбнулась леди Янамари. – Если вы запамятовали, то я осмелюсь напомнить, что синичане пожелали самостоятельно выбрать Сторожа Колодца, отклонив последовательно троих моих кандидатов. Я не возражала. Но теперь моей вины в том, что их выдвиженец забавы ради осквернил колодец, нет и быть не может. И платить за очищение я тоже не буду. – Она развела руками. – Или облагодетельствуйте их задаром, или пусть пьют заразную тухлятину.
Очищенный магией диллайн колодец гарантировал округе не только хорошую воду, но и защиту от смертельных болезней, вроде той же холеры. Кому охота помирать, когда, уберегаясь от опасностей, можно прожить… А собственно говоря, никто – ни премудрые эсмонды, ни посвященные ролфи, ни духи – не ведал сроков человеческой жизни. Коль перевалил годами за первые три десятка, то при крепком здоровье, разуме и удаче можно жить, жить и жить… Так уж прихотливо распорядились боги, чтобы жизнь смертных не имела предельной грани. Вилдайру Эмрису, Владыке Архипелага, сколько уже лет? Пятьсот! Аластару чуть больше трехсот, а тиву Хереварду перевалило за тысячу. Простолюдины, понятное дело, до таких годов не доживают – мрут от болезней, ран, родов, яда и войн, а грязная вода в оскверненном колодце может существенно сократить даже эти сроки. Синичанам придется раскошеливаться, раз уж выбрали в Сторожа такого идиота.
Тив от злости, похоже, губу прокусил. Теперь ему придется выбивать по медяку с каждого двора, унижаться, объясняться. И все из-за богомерзкой шуриа. И, как назло, наглая тварь одета настолько сдержанно, что даже придраться не к чему. Прямо-таки не светская распутница, а пристойная женщина. Воротник-стойка под самый подбородок, волосы спрятаны под строгий чепец, ни румян, ни помады. Безобразие какое!
Глаза тива налились злобной желтизной, пальцы сжали подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели. Вот что значит полукровка! Пусть золотая кровь диллайн в нем верх взяла, даровав магическую силу, но оставшаяся от ролфи часть сильно подкачала по части самоконтроля. Впрочем, разве пошлют в провинцию чистокровного эсмонда, способного Силой и Словом Предвечного творить чудеса? Нет ведь. В Янамари, в сельскую глушь, в безвестность отправится такой вот тив-смесок, одержимый Благочестием, чтобы страдать от общего несовершенства мира и выносить капризы сквернавки-шуриа.
– Какое же второе дело, приведшее вас ко мне, преподобный? – напомнила Джона, устав созерцать недовольные гримасы священника-мага.
– Сегодня умерла госпожа Хилини, – почти с радостью сообщил Удаз.
Ну, разумеется! Еще одной шуриа, еще одним воплощенным непотребством в глазах Предвечного стало меньше. Как же тут не радоваться?!
Давным-давно ролфи пришли и завоевали земли шуриа, так давно, что не отыскать ныне полей тех битв, истлели кости павших воинов, рассыпались в труху их доспехи и знамена, а кровь ролфи и шуриа давным-давно смешалась в жилах их потомков, но старая ненависть, она никуда не делась за минувшие столетия. И Элишва пересказывала единственной дочери историю о роковой смерти Удэйна-Завоевателя, существенно отличающуюся от той, которой потчевали Джониных сестер и братьев их матери. Так всегда бывает, и никто не знает, на чьей стороне истина, и, главное, не желает знать. Какая разница, попал ли князь-ролфи в плен раненым или его околдовали коварные шуриа, убили ли его при попытке ворожить или специально принесли в жертву? Если есть повод ненавидеть и возложить всю вину на кого-то другого, то кому нужна правда? А правда такова – ролфи покорены диллайн, а частью загнаны на бесплодные острова в холодном северном море, а шуриа – прокляты и медленно умирают.
Хилини за всю свою жизнь ни разу не показалась на сельской ярмарке, никто не захотел взять шуриа в жены, и только в последние годы, когда земли Янамари перешли под руку Джоны, местные оставили попытки сжечь ее дом.
– Я выделю средства на достойное погребение бедной женщины.
– Уж окажите милость, миледи. Только вам придется нанять людей на стороне.
Джона снисходительно улыбнулась.
– Само собой, преподобный Удаз. Я сделаю все так, как полагается по обычаю.
А обычаи шуриа в отношении смерти были удивительно просты – тело полагалось сжечь, а пепел отдать стихии посвящения. И никакого особенного смысла не несли. Просто символ, довольно красивый, но не более. Хилини, например, «водная», стало быть, прах ее обретет пристанище в реке Наме. И станет она рекой. Саму же графиню Янамари преданно ждет земля.
Преподобный ерзал в кресле. Не сиделось ему на графских атласах, не пился ему дорогой сорт чая из заморских фарфоров, но и не уходилось восвояси. Хотел тив Удаз от леди Джойаны странного, а чего именно – не говорил.
– Я вас продолжаю внимательно слушать, – любезно намекнула женщина. – Очень внимательно.
«Скажи быстрее и убирайся прочь, одержимый».
– У меня для вас послание от тива Хереварда, миледи. Соблаговолите.
Он вытащил из широкого рукава свернутую в трубочку бумагу, связанную лиловой ленточкой. Ах, вы ж только поглядите, как символично у нас все! Не в конверте, нет, а именно так – по моде двухвековой давности – с шелковыми ленточками. Мол, знай, мотылек-однодневка, с кем схлестнулась. Знаем мы, все мы знаем.
Джона взяла бумагу в руки с нескрываемой опаской, точно отравленный обоюдоострый нож. Кстати, именно два века назад в моде были убийства при помощи пропитанных ядом книг или одежды. Тив Херевард должен хорошо помнить.
– Ознакомьтесь и дайте ответ.
Обычно бесцветный, тив, казалось, обрел не только боевой окрас, но и увеличился в размерах, преисполненный гордости оказанной ему честью. Высшие эсмонды кому попало такие серьезные дела не поручают.

«Миледи! 
У вас есть замечательный шанс раз и навсегда избавить себя от любых возможных притеснений со стороны недоброжелателей из числа Эсмонд-Круга. Уверен в вашем исключительном благоразумии, ибо матери ДВОИХ   детей положено думать прежде всего об их всяческом благополучии. С нетерпением жду Вашего решения. 
Слуга Предвечного на земле Херевард ».

Читая это письмо, Джона не только слышала глуховатый, с придыханием голос эсмонда, но и видела его тонкое породистое лицо – высокие скулы, аккуратно подстриженная бородка, золотой блеск глаз. Диллайн, в чьей крови течет чистая магия, божественная и святая. Одержимый Верой и непреклонный во всем, что касается служения Предвечному.
Полжизни назад, ее, Джоны, коротенькой жизни, Благословенный Святой тив Херевард решил судьбу девушки-шуриа, сняв с нее все обвинения и выдав драгоценную Оркену. Жалел, должно быть, потом так, что словами не передать.
– Спасибо, преподобный, – проворковала графиня. – Разумеется, я встречусь с Херевардом.
Тот чуть собственным языком не подавился от возмущения:
– С Благословенным Святым Тивом Херевардом, – поправил священник.
– Точно. Вот с ним.
Веселая, радостная злость растекалась горячим сиропом под кожей Джоны.
– Передавайте привет ему огромный от меня.
И насильно втолкнула в ладонь собеседника скомканную бумажку. Точно обтрепанную ассигнацию самого малого номинала в загребущую лапу хозяина ломбарда.
«Заберите эту грязь, сударь!»
– В Санниве скоро встретимся и все обсудим.
Тив ошалел.
– Так и сказать? Слово в слово?
Бесшабашное, самого низкого пошиба бешенство охватило женщину с головы до ног, точно огонь – ствол дерева. Нет сил ни сдержаться, ни промолчать.
– Непременно! Только так. И воздушный поцелуй в придачу.
С силой шлепнула себя по губам и звонко чмокнула теплый воздух.
Получилось так непристойно, что преподобный отшатнулся. И не столько смутившись грубого жеста, сколько звериной мути в шальных глазах женщины. Будто кошка человеческим голосом сказала нецензурное слово.
– Всего наилучшего, миледи. Прощайте.
– Прощайте, тив.
Херевард посмел угрожать ее детям. И если Раммана эсмонд тронуть не осмелится, то Идгард – в полной его власти, в полнейшей. Всегда был, с тех пор как Херевард узнал, что у горестной вдовицы уже после смерти мужа взял и родился сын. По срокам все в рамках, но все равно очень сомнительно. Так, конечно, бывает, хотя бы просто потому, что на свете есть превеликое множество мужчин, любой из которых может согреть постель леди Янамари, раз уж место на супружеском ложе вакантно. Но раньше эсмонд не стремился пользоваться своим знанием как запрещенным приемом.
«Лерден! Мерзавец! Что в твоем архиве? В какую сокровищницу ты успел влезть? В чьи тайны заглянул?» – мысленно вскричала Джона, провожая взглядом Удаза.
Какая жалость, что не может леди Янамари призвать дух казненного заговорщика и допросить его с пристрастием. Потому что не шаманка. Духи сами приходят к ней, когда им заблагорассудится.
Хотя с происхождением тайн все ясно, как день-деньской. У диллайн всего вдосталь – и магии, и власти, и, следовательно, тайн. Страшных-престрашных, древних-предревних. В цепкие изящные лапки Лердена Гарби попалось что-то воистину уникальное и смертельно опасное.
«Лерден, тебе хорошо, у тебя голова больше не болит. А у меня вот-вот разыграется мигрень, очень тяжелая мигрень. Называется она – гнев Святого тива и всего Эсмонд-Круга».
Вот теперь как хотите, миледи Янамари, так и вертитесь, чтобы выжить. Архив Гарби вам – щит и меч. Выполнишь «просьбу» Хереварда – пропадешь, а нет – изничтожит.

Грэйн ир-Марен

– Еще чаю, сестрица?
– Благодарю, но нет, – Грэйн решительно отодвинула от себя чашку. Кровь Локки! Соблюдение традиций и семейственность в крови у ролфи, но всему должен быть предел. Десятую обильно приправленную страхом и неприязнью чашку за два часа Грэйн может и не пережить.
Милое чаепитие в доме ир-Кэйленов не складывалось. Поначалу хотя бы Бэйни пыталась что-то мило щебетать, не слишком убедительно демонстрируя радость от встречи со старшей сестрой и поминутно оглядываясь на своего насупившегося чопорного супруга, однако ее старания никто не поддержал. Огромные напольные часы гулко отзвонили три пополудни, Грэйн подавила зевок, машинально кивая в такт сестрицыным речам. Наконец Бэйни иссякла, и молчание за столом стало поистине гнетущим. Лишь позвякивание фарфора да громкое тиканье дубового монстра в углу нарушали его, а бронзовая минутная стрелка неумолимо притягивала к себе взоры.
Бэйн звякнула ложечкой о блюдце.
Элейн тихонько вздохнула.
Терлак ир-Кэйлен кашлянул и поерзал на стуле.
Грэйн хмыкнула и выжидающе приподняла бровь. Родственники настолько явно демонстрировали желание что-то ей сказать, что, казалось, вот-вот – и пожертвуют достоинством и этикетом. А раз так, она не собирается им помогать. Нет-нет, сами, все сами. И без слов понятно, что прапорщику ир-Марен здесь не рады, да она и не собиралась задерживаться в доме сестры дольше, чем того требуют приличия, однако любопытно было бы послушать, как именно извернется ир-Кейлен, чтоб, не рискнув шкурой и репутацией, указать неудобной свояченице на дверь.
Терлак снова кашлянул, на этот раз уже откровенно делая некие знаки жене. Элейн ир-Марен отвернулась и принялась задумчиво созерцать мокрый снег за окном. Острова преподнесли своим обитателям очередной сюрприз – славное весеннее утро после полудня стало холодным пасмурным днем, ветер пригнал с залива Мэрддин караван низких серых туч, и хлопьями повалил снег. Отличная погодка для теплой семейной встречи, не так ли?
– Э-э… – начала было Бэйни, но запнулась и отчаянно покосилась на мужа.
Грэйн с интересом склонила голову к плечу:
– Да?
Видимо, Кэйлен все-таки пнул Бэйн ногой под столом, потому что она чуть ли не подскочила на стуле и выпалила:
– Ты останешься на ужин, сестра?!
Получилось настолько громко и смешно, что на Терлака опять напал приступ кашля, Элейн вздрогнула, а Бэйни испуганно заткнулась и вытаращила глаза. Грэйн с ухмылкой выдержала паузу, насмешливо прищурившись и глядя в упор на зятя, пока тот не отвел взгляд. Только тогда девушка аккуратно свернула и отложила салфетку, откинулась на спинку стула и промолвила:
– Увы, Бэйн, я не могу пока знать, чего именно потребуют от меня интересы Короны. Возможно, мне предстоит провести в Эйнсли несколько дней в ожидании нового назначения. Или месяцев. Порой офицеры Собственной Е.С.О. Канцелярии бывают весьма неторопливы.
– То есть… – Эбэйн сглотнула и снова покосилась в сторону Терлака. – То есть, сестра, ты планируешь… остановиться здесь?
Ничего подобного Грэйн, конечно же, не планировала – по сравнению с этим домом даже промозглый форт Логан казался ей славным теплым местечком с приветливыми и дружелюбными обитателями, но одно из любимейших развлечений настоящих ролфи – это поиграть с добычей. А они были добычей, эти ир-Кэйлены, дичью беззащитной и беспомощной. Кролики, но никак не волки. Локка не поймет, если ее посвященная откажет себе в этом маленьком удовольствии.
– Полагаю, в Канцелярии возникнут ненужные вопросы, если я, имея столь… м-м-м… – она повела рукой, подбирая эпитет, – достойную родню, стану вдруг снимать меблированные комнаты. Я так давно не видела вас обеих. Мы могли бы гулять с тобой… разговаривать… почти как в старые добрые времена! Разве что, – и обеспокоенно нахмурилась, – разве что я тебя стесню здесь, дорогая сестра?
И улыбнулась, предлагая родственникам сделать следующий ход. Но те не поддержали великодушное предложение поиграть, а предпочли кто сразу сбежать, а кто ринуться в бой.
Терлак загремел стулом, выбираясь из-за стола.
– Извините! – буркнул он и потопал к двери. – Дела!
– Кстати, о делах, – Грэйн с наслаждением выстрелила ему в спину окликом. – Полагаю, нам с тобой есть что обсудить, дорогой зять. Насколько я поняла, дела нашей семьи ведешь ты?
– Эм-м… – прогудел ир-Кэйлен, не оборачиваясь. Плечи его вздрагивали. – Да. Да, веду. Но почему вы интересуетесь, п-посвященная?
– Что за вопросы для делового человека, дорогой ир-Кэйлен? – она сверкнула зубами в улыбке. – И так поспешно! Думаю, есть смысл обсуждать такие вещи наедине, не тревожа домочадцев столь низменными материями, как деньги. Я зайду к тебе в кабинет чуть позже, почтенный Терлак. Буду признательна, если ты уже подготовишь необходимые бумаги за… хм… ну хотя бы последнее пятилетие.
Взгляд дорогого зятя, все-таки брошенный через плечо, яростью так и пылал. Грэйн в ответ показала зубы. Улыбаться ему дальше в ее планы не входило.
И не успела хлопнуть дверь за согнутой спиной почтенного ир-Кэйлена, как зубы показала и младшая сестра. Эбэйн вскочила и оскалилась не хуже настоящей волчицы, глаза ее налились зеленью, а в голосе заклокотало рычание:
– Ты! Как смеешь ты оскорблять моего дорогого мужа!
– Очень дорогого мужа, – тихонечко хмыкнула Грэйн себе под нос, наслаждаясь представлением.
– Ты бросила нас и шлялась невесть где целых три пятилетия! Ты!..
– И каждый год из этих пятнадцати вы получали мое жалованье, – все так же негромко вставила Грэйн.
– И теперь в моем доме ты смеешь оскорблять моего мужа грязными намеками! Да я…
– Сядь и заткнись, Бэйн, – не повышая голоса, но на этот раз по-настоящему зло бросила старшая сестра. – Ты забываешься, моя дорогая. Что стало с тобою? Не помню, чтоб малышка Бэйни была раньше такой глупой визгливой овцой. Ну да ладно. Объясни-ка мне лучше, почему в этом доме, построенном, заметь, на наше общее наследство и на мои деньги тоже, ты и твой муж, которого ты получила только потому, что я обеспечила тебе приданое, позволяете себе унижать нашу мать?
– Грэйн, не надо, – попросила Элейн, слабо всплеснув руками.
– О нет, матушка, надо! – Грэйн прищурилась. – Кровь Локки, пятнадцать лет моей жизни отдано ради того, чтоб теперь любимая младшая дочь обряжала вас в свои обноски, матушка, и держала тут в роли приживалки! Меж тем моя служба вполне могла обеспечить вам достойное содержание, сударыня!
– Грэйн, твой долг как старшей…
– Мой долг как старшей сестры оплачен сполна, – отрубила прапорщик ир-Марен. – Раз волей богов мне пришлось занять место отца, я сделала достаточно, чтоб Бэйн не испытывала нужды ни в чем. В конце концов, я выдала ее замуж. И единственный долг, который за мной остался, это дочерний. Вот как раз им я и займусь теперь, матушка. И для начала как следует прижму эту зарвавшуюся шавку, твоего драгоценного супруга, сестренка. Нет уж, не стоит тебе так скалиться на меня, Бэйни. Зубки туповаты.
– Ах! – воскликнула Эбэйн и стремительно выбежала из столовой. Грэйн проводила ее усмешкой и повернулась к матери.
– Ты поразительно похожа на своего отца, – помолчав и несколько нервно разгладив складку на подоле и впрямь изрядно поношенного платья, промолвила вдова Кэдвен, не глядя на старшую дочь. – Особенно теперь, в этом мундире… с саблей… Его волосы, глаза и линия бровей, и эта привычка поджимать губу. Ты куришь?
– Да, – ответила она и впрямь поджала нижнюю губу. – Отцовскую трубку.
– А! – Элейн понимающе усмехнулась. – Так и не простила мне, да? Я виновата перед тобой, дочь. Я так и не смогла полюбить тебя, ведь ты с самого рождения была слишком на него похожа. А его… его я тоже так и не смогла полюбить. Нет, не перебивай. Дай мне сказать. Я всегда знала, что ты выберешь для себя путь, подобный его пути, и однажды явишься, так же как он, в мою жизнь и сломаешь ее. Что бы я ни делала, мне не изменить то, что решили боги. Им угодно было возродить Сэйварда эрн-Кэдвена в тебе, сделать его наследницей… так бойся же кончить, как он!
– Вы пророчествуете, матушка, или проклинаете? – сухо спросила Грэйн, изрядно задетая ее словами. Право же, подозрения насчет истинных чувств матери к отцу жили в Грэйн всегда, но никак не ожидала она, что Элейн их вот так просто подтвердит. – Итак, вы не любили моего отца. Прекрасно. Отчего же тогда вы стали его женой?
– Милостивая Глэнна, дочь! Уж не думаешь ли ты, что мое согласие кого-то интересовало? – мать зло прищурилась. – Он явился к нам в дом, звеня палашом, овеянный славой и пропахший порохом и кровью своих побед, и чуть ли не прямо приказал: «Эй, ты, торгаш! А подай-ка мне вот эту!» Кто был мой отец, чтоб отказывать благородному эрну, посвященному Морайг и герою битвы в заливе Брэнгви? Жалкий купчишка всего лишь. И кто была я? Красивая, но дешевая подделка под его высокородную возлюбленную, которой он так романтично поклонялся. Такая партия, такой случай! А потом – всего лишь месяц в этом унылом бесплодном Кэдвене, месяц с незнакомцем, удравшим при первом же звуке военной трубы! И беременность, и ты… И он – наездами, налетчик, а не муж. И едва лишь я начала действительно привыкать к такой жизни, как он вдруг оказался предателем и трусом, осужденным и проклятым всеми, мертвым притом!
– Мой отец не был предателем!
– А мне-то какая разница, Грэйн, предатель он или оболганный герой? – Элейн коротко рассмеялась. – Он появился в моей жизни и разрушил ее. И то же теперь хочешь сделать ты! Оставь меня, Грэйн эрна Кэдвен. Вашей породе неведомо слово «милосердие», но все же попытайся понять. Я не хочу твоей помощи, меня не нужно защищать. Оставь меня и ступай своей дорогой. Здесь, с моей Бэйни и ее мужем, я наконец-то обрела дом и покой. Большего мне не надо.
– Он ведь обобрал вас, сударыня, этот ир-Кэйлен.
– Разве у нашей семьи оставалось хоть что-то, что можно было забрать? – она поморщилась.
– Ну, как же, – холодно напомнила Грэйн. – Ваше приданое ведь не было конфисковано. Пакгаузы, сударыня.
– Они же сгорели почти сразу, – Элейн пожала плечами. – Право, это просто смешно.
– И впрямь смешно, матушка. Смешно, что купеческая дочь помнит о пакгаузах, но совсем забыла о земле, на которой они стояли. Склады сгорели, да, но земля осталась. Наше единственное наследство, которое ир-Кэйлен прибрал к рукам. Вы можете считать что угодно, но я полагаю, что ваш зять изволил обобрать меня.  Я отдала Локке три пятилетия и теперь вправе распоряжаться собственностью, как если бы была мужчиной. Поэтому я потребую у почтенного Терлака подробного отчета, как именно он все эти годы управлялся с последним достоянием вдовы и детей капитана эрн-Кэдвена. Немедленно. И ваше положение в этом прелестном доме здесь совершенно ни при чем! – Грэйн встала и коротко склонила голову в очень официальном поклоне. – Полагаю, нам с вами больше нечего обсуждать. Прощайте, матушка. Рада была повидать вас.

Сказать по чести, Грэйн было мерзко и стыдно, так, словно она по собственной воле полезла в переполненную уборную за оброненным золотым да так ничего и не нашла, лишь извозилась в дерьме по уши. В общем-то, так оно и было. И осознание того, что немалая часть этого дерьма – твое собственное, ничуть не утешало, а делало ситуацию в целом еще гаже. Да, попытка лаять по-собачьи вполне удалась, но чем тут гордиться? Разве отец не сплюнет презрительно, буде доведется ему из Чертогов Оддэйна услышать, как старшая его дочь измеряет величину семейного долга в монетах и ассигнациях? И что с того, если иного языка шавки-Кэйлены просто не понимают? Тявканье от этого благородней не станет!
Однако раз уж ввязалась в драку, изволь довести ее до конца. С такими вот мыслями Грэйн и отправилась в кабинет почтенного зятя. Матушка может сколь угодно долго именовать свою жизнь достойной, но посвященная Локки Грэйн уже стоит по меньшей мере на одну ступень выше безземельной вдовы предателя, а потому только ей теперь решать, что достойно, а что – не слишком.
Обращенное на саму себя чувство вины и гадливости требовало действий – сейчас, немедленно! – и потому девушку отнюдь не порадовал тот факт, что ир-Кэйлен не осмелился запереться в кабинете. Ну что стоило ему защелкнуть замок и придвинуть к двери какой-нибудь комод! Грэйн разнесла бы преграду в щепки, дала бы выход ролфийскому бешенству и вновь обрела хладнокровное душевное равновесие. Но дверь оказалась даже приоткрыта, а значит… Значит, вместо мебели придется бить зятя. Мало что истинные ролфи уважают во врагах, но доблесть ценят издревле. И у бьющихся до последнего отважных противников всегда было гораздо больше шансов сохранить жизнь и даже свободу, чем у трусов, малодушно спускающих флаг. Сколько кровавых расправ над сдавшимися без боя пленными хранят ролфийские предания! Не меньше, пожалуй, чем рассказов о почестях, оказанных доблестным врагам. Посмертных  почестях, разумеется. Но к Терлаку ир-Кэйлену все это ни в коей мере не относилось: он не был ни врагом, ни другом, ни даже мерзкой гадиной, вроде подлых шуриа – да будет проклято навек их поганое племя! – а был всего лишь паразитом, наподобие блохи или кишечного червя. С паразитами не воюют, их просто давят.
Так и Грэйн не стала миндальничать и плести кружево долгих речей, полных намеков и угроз. Рыпнувшийся было по глупости угощать «любезную сестрицу» драгоценной заморской кадфой ир-Кэйлен был сперва фигурально, а затем и буквально взят за горло. Кадфа пришлась кстати. Добыть сей сугубо имперский напиток в Ролэнси можно было лишь контрабандой и за сумасшедшие деньги, которых у средней руки купца вроде ир-Кэйлена водиться не могло, следовательно – контрабандой потихоньку приторговывал он сам. Законы Вилдайра Эмриса контрабандистов приравнивали к пиратам, а пойманных, да еще и с поличным, власти вешали безжалостно и быстро. Вконец освирепевшая Грэйн, пожалуй, и отволокла бы зятька в ближайший участок лично, держа за шкирку: собаке – собачья смерть! Но остановило ее все же не столько нежелание увидеть Эбэйн вдовой, сколько понимание, что два осужденных преступника в одном семействе – это уже слишком. Так что пришлось ограничиться родственным внушением: подняв гаденыша за глотку, приложить об стену и вылить ему на голову весь кувшин черной, как душа пройдохи, «имперской смолы», а когда он упал и заскулил, пресмыкаясь, от всего сердца добавить сапогом по ребрам. Отведя душеньку, Грэйн быстро обыскала кабинет ир-Кэйлена и почти сразу же нашла интересовавшие ее бумаги.
– Ворюга, – уже почти беззлобно рыкнула она, засунув получившийся сверток за пазуху. – Ты вернешь моей матушке все до арса, иначе я своими руками наброшу веревку на твою шею. И прослежу, чтоб она сломалась не слишком быстро.
Сплюнула напоследок и вышла вон. Уже неважно, что капиталов прапорщика ир-Марен хватит в лучшем случае на пару дней пребывания в столичной гостинице, «достойной ее положения», как было предписано; в доме вора и контрабандиста она не задержится и на лишний вдох. А там… на все воля Локки!
В древнем воинском уложении ролфи, некогда прилежно изученном Грэйн, прямо сказано: «В безнадежной схватке отступи и положись на богов, выжидая; не только доблесть мила богам, но и разум. Побеждает тот, кто выжил; лишь мертвый побежден навсегда». Девушка всегда считала этот пассаж несколько спорным, однако на сей раз воля богов проявилась довольно скоро. Всего лишь пара шагов за дверь дома ир-Кэйлена – и Грэйн практически столкнулась с нарочным.
– Посвященная госпожа, вам надлежит следовать за мной, – на словах озвучил порученец протянутое ей предписание. – Вас ожидают.
Грэйн спокойно оглядела предназначенную для ее доставки черную карету без гербов и, пожав плечами, покорно в нее села. Печать на бумагах прямо говорила о том, что и верно, ее ожидают. А раз так, следует без слов подчиниться. За тем и приехала, что ж неясного?

Джойана Алэйа Янамари

Вот тебе и спряталась, вот тебе и отсиделась в уютной норе.
И сколько ни внушала себе леди Янамари, что намеки Хереварда не более чем попытка спугнуть ее, словно дичь, подвигнуть на неразумные поступки и панику, но до конца успокоиться у нее не получалось. Пусть несведущие и предвзятые верят в детские сказки про то, что у детей луны Шиларджи змеиная медленная кровь – холодная и ядовитая. А на самом-то деле у Третьих  страхи и волнения втрое сильнее и ярче, чем у остальных людей. Ненадежно привязанная к телу душа подобна слишком большому полотнищу флага на тонком древке – того и гляди, порыв резкого ветра вырвет из рук.
Джона боялась не за себя. В конце концов, ее жизнь может прерваться уже завтра, и тив Херевард останется с носом. Он и сам об этом прекрасно знает. Потому и заслал к Джойане знакомого человека. Намек тонок и прозрачен, осталось только дождаться, когда перепуганная жертва наведет на искомое сокровище. Даже если графиня Янамари не в курсе, ее активный интерес можно стимулировать с другой стороны. Достаточно настойчиво полюбопытствовать, от кого она прижила маленького мальчика? А кто ищет, тот всегда найдет, верно?
Джона мерила шагами ковер кроваво-красных тонов, теребила атласную ленту чепца, то порываясь содрать с головы убор, то, напротив, потуже затягивая узел банта.
И решение зрело в ней, подобно плоду во чреве. Надо ехать в Санниву и приниматься за самое кропотливое «рукоделие» светской женщины – за плетение тонкой интриги. Иного пути нет, кроме как извернуться по-змеиному прихотливо, чтобы посторонний глаз не догадался, где голова и где хвост: найти архив Гарби и одновременно убедить эсмондов в своей неосведомленности, собрать возле себя остатки разгромленной партии заговорщиков и прикинуться лояльной. Сложно, но если постараться…
Кстати, помириться с императором довольно легко – выйти замуж, передав все права на Янамари Рамману. Его императорскому величеству Атэлмару невыносимо видеть, а еще сложнее смириться с тем, что целое графство находится в руках шуриа. Пусть бы женщины, но чтобы еще и Проклятой… Нет, нет, только не это!
А скоро начнутся весенние балы – лучшее место для того, чтобы присмотреть себе подходящего мужа. Такого, который согласится усыновить Идгарда. Главное, выдвинуть потенциальному супругу привлекательные условия. С умным мужчиной всегда можно договориться.
В столицу со всего Синтафа приедут женихи и невесты – наивные девы и опытные матроны, трепетные юнцы и прожженные охотники за приданым. Всем будет весело и нескучно. Весна все-таки, пора любви, в том числе и у змей. Не следует также забывать про Майский Карнавал – время, когда в самое хладное сердце может проникнуть любовный яд…

Первый в жизни Карнавал, его захочешь – не забудешь. За пестрой маской, расшитой бисером и пайетками, не разглядишь характерных черт. Шуриа или диллайн, ролфи или полукровка, разницы нет, кого целовать в пахнущие сладким вином уста, кого кружить в сумасшедшей пляске. И даже если порвется ленточка и маска свалится, никто не заметит, а заметит – хмель наведет морок и застит глаза золотистой пеленой иллюзии. Три дня безумств, три дня безнаказанности, три дня невозможных чудес. Джоне было четырнадцать. Уже или еще – это как посмотреть. Женщина в теле ребенка или наоборот. И ребенок этот знал о смерти практически все, а женщина почти ничего не ведала о жизни. Им вместе было ужасно тесно и неудобно, а порознь – страшно.
Элишва в приступе щедрости и материнской любви не только накупила сластей и всяких побрякушек, но и позволила дочери впервые нарядиться как взрослой. Вышитые чулки, туфли на высоком каблуке, вырез декольте, прикрытый кружевной косынкой не столько от алчных, сколько от насмешливых взглядов. Ах, и еще раз ах! Служанка и мать насилу юную леди Джону от зеркала оторвали. Женщина, прятавшаяся в невзрачном подростке, впервые заявила о себе. Разумеется, на костлявую девчонку никто внимания не обращал, да ей оно и не требовалось, успевай только вовремя захлопывать раскрытый от удивления рот. Бесстыжие улыбки на лицах диллайн, пьяная беспечность ролфи и откровенная жажда плотских утех в каждом жесте, в каждом слове. Они все словно сошли с ума, утратив самую свою суть, перестали быть разными. Женщина в Джоне благополучно пробудилась, и первым, кого она увидела, был… Аластар Дагманд Эск. Словно Совиная Луна Дилах упала с небес прямо в ладони – обожгла до костей.
Так птенцы, только что вылупившиеся из яйца, навсегда запечатлевают образ родителя.
Он пил вино прямо из бутылки и молча улыбался стройной белокурой даме, сидящей у него же на коленях. Удивительно, как Джона вообще умудрилась разглядеть графа Эска из-за спин толкавшихся вокруг хохочущих женщин, наперебой предлагающих себя.
– Кто это? – тихо, но очень настойчиво спросила девочка у матери.
– Великие Духи! Джона! Не показывай пальцем! – прошипела Элишва, шлепая дочь по рукам. – Это же сам Аластар Дагманд граф Эск, князь диллайн.
– Так граф или князь?
– Он – князь крови, глупая. Чистокровный диллайн!
Кровь! То, что превыше всего ценят Первые . Пожалуй, такими они все и были – высокими, желтоглазыми, с чертами, речами и жестами резкими, почти птичьими, когда огнем и мечом смели ролфи и воссели на престол Синтафа по праву победителя. В основном, конечно, огнем, и мечом ровно настолько, чтобы блеснуть искусством благородного поединка. Огнестрельное оружие в руках диллайн сразу же склонило чашу весов в их пользу. А ролфи, прекрасно помня о незавидной участи шуриа, предпочли покориться заведомо более сильному врагу. Склонить голову, но не сдаться, чтобы сберечь не форму, но глубинную суть.
– Он красивый? – зачарованно прошептала Джона.
Элишва раздумывала недолго, но ответила уклончиво:
– Крайность по-своему прекрасна. Особенной красой, если угодно.
Родительница не понимала, насколько оказалась права. Аластар – крайность, он то, что называется «слишком», предел всему…

Вся во власти воспоминаний, Джона забыла на миг, где она находится. Поэтому от жуткого звука, раздавшегося за спиной, ее инстинктивно развернуло на месте.
«А-р-р-р… Шуриа! И тут шуриа! Кровь Локки! »
Будто на огромную раскаленную сковородку плеснули ледяной водой. Это еще что такое?! Белая коса, черные латы, грязный, закопченный плащ, зеленый камень в черной рукояти меча – тут не перепутаешь даже спьяну – дух одного из отцовских предков собственной персоной. Прапра-, а то трижды «пра-» дедушка, если судить по фасону доспехов.
«Змеище! Пробралась-таки! Свила гнездо!  – разорялся призрак ролфи так, что у леди Янамари в ушах звенело. – Недотопили, значит, недодушили вас, твари ползучие! Где мой замок? Где мои наследники? Всех извела? »
Спорить, а уже тем паче ругаться с разгневанными призраками – дело безнадежное.
«Изыди, мертвец! Иди, откуда пришел! Немедля к Оддэйну ступай!» – прикрикнула на бешеного  духа Джона и добавила несколько слов на самом древнем языке этого мира, на языке шуриа. О нет! Никакого колдовства. Когда-то в незапамятные времена Дети Шиларджи в сердцах так посылали друг друга подальше. А потом оказалось, что и на призраков сей экзорцизм действует отлично.
Не тут-то было! Гневный дух далекого предка только еще больше разозлился.
«Можешь шипеть сколько угодно, подлая змеюка! Кончается ваше время! »
Прапрадедушка попытался одним ударом меча развалить надвое проклятую шуриа и очень удивился, когда у него ничего не вышло с затеей.
«Ах ты, мерзкая тварь!  – возмутился призрак. – Клянусь Сворой Оддэйна, ты у меня попляшешь! Отымею и выпущу кишки! »
Конечно, серьезного вреда он причинить не мог, но, когда сквозь тебя проходит прозрачное лезвие тени меча, ощущение тошнотворное.
Кровожадный предок, похоже, совсем не понимал, что уже много веков мертв. Так бывает, когда человек погиб насильственной смертью и не погребен подобающим образом.
«Ты сожгла меня заживо, ядовитая змея, ты долго таилась и ударила в спину! У! Ненавижу! »
Как же он ненавидел! Самозабвенно, страшно, запредельно. Сам себе костер: пламя, дым и пепел.
В кабинете вдруг отчетливо запахло горелой плотью и волосами. Отвратительная вонь… жар… огонь… боль… рвущий горло последний крик. Джону скрутило судорогой, чужое мучение связало по рукам и ногам, а в глотку текла кровь – своя и чужая. Такая же соленая и пряная, как у живых. Пей, шуриа, пей их призрачную кровь, пей их тоску. Смотри, не захлебнись!
«Топишь вас, ползучее отродье, топишь, а вы все лезете и лезете », – орал дух пращура откуда-то издалека, но Джону накрыла волна беспамятства и утянула в глубины времен, в память тех, кого уже давно нет на свете…

…Февральской стылой ночью они ворвались в крошечный городок, точно волчья стая, убивая всех на своем пути. Они и есть волки в человечьем теле. Волки-ролфи резали ненавистных шуриа… Нет! Не нужно врать и хвастаться – совсем не как волки в овчарне. Шуриа далеко не овцы. Они защищались отчаянно, остервенело. Безумные и проклятые шуриа! Ему пришлось разрубить мальчишку-подростка надвое, прежде чем добрался до лакомого кусочка. Оддэйн знает, сколько ей лет, этой глазастой гадюке, но когда разложил прямо на снегу рядом с трупами родни, оказалась невинной. Потом, вдоволь натешившись, накинул девчонке на шею веревку, чтобы бежала следом собачонкой, и она бежала, оставляя за собой окровавленные отпечатки узких ступней. Он убивал, не в силах насытиться смертью проклятых, рубил наотмашь, так, чтобы девка видела, чтобы брызги летели прямо ей в лицо.
– Любуйся, тварь ползучая! Нравится?
А еще болтают, будто у ролфи волчьи глаза. У шуриа грязно-синие зенки хищных зверенышей, одинаковые у всех, равнодушные и злые даже у грудных младенцев.
– Не пялься! Выколю! Как твои паскудные родичи моему папаше. И соли насыплю.
Ударил наотмашь. Поцеловал? Нет! Укусил за разбитую губу. И нутро вновь сжалось от животной похоти. Да что же это делается?
– Это твоя змеиная волшба? Колдуешь?!
Эрн Янэмарэйн в своем праве мстить за отца. А девки на то и потребны, чтобы их иметь там, где за косу схватишь. Все равно утопит поутру, когда протрезвеет от кровавого хмеля.
И утопил бы. Голову уже сунул под воду. А она даже сопротивляться не могла, повисла в руках тряпичным кукленком. В черной воде длинные черные волосы, точно диковинные водоросли, плавали вперемешку с ледяной крошкой.
В последний момент дернул обратно – задыхающуюся, хрипящую, полумертвую, но не молящую о пощаде. А солнце, оно как раз всходило. Мог бы носом ткнуть, как кутенка, в малиновое зарево, сделал бы. Чтоб запомнила.
– Радуйся! Еще один день проживешь, проклятая. Как тебя там зовут?
– Дш… Джо… Джой…
– Джоэйн, значит, будешь…

…Женщина пела в ночи:
– Бор шумит за окном, злые ролфи бродят в нем. Баю-бай, засыпай…
Она прожила еще много-много дней. И ночей тоже. Дни как-то незаметно сложились в месяцы и годы.
Джоэйн! Никогда не отзывалась на это имя, даже когда нещадно бил, и когда стонал сквозь острые зубы, задыхаясь от страсти.
Ролфи – он. Выше на полторы головы, шкура в шрамах, каменные мышцы, белая грива и зеленые волчьи глаза. Великие Духи! И этот жестокий неукротимый зверь – ее муж?! Но все по закону. Эрн в своем праве. Хочет живую шуриа в свою постель? Никто слово против не скажет, а если смелости хватит заглядываться на чужой кусочек – милости просим в Круг Чести. Это у них называется любовью. Надо же!
И у того, который в колыбели еще лежит, режутся зубы. Не плачет, как дитя, а воет. Тоже будет ролфи, не нужно ждать срока, чтобы понять, чья кровь верх взяла.
– Бор шумит, река течет, скоро будет горячо…
А за окном в летнем небе только Дилах и Хела – чужие луны. Отвернулась Сизая Шиларджи от своих детей. Говорят, из рассветных земель, из-за теплого моря идут в Джезим дети Дилах – злые, страшные, во сто крат опаснее всех ролфи. Сойдутся они с бешеными  – то-то будет потеха.
Шуриа тоже были жестокими. Иногда, забавы ради, можно было рассказать служанкам, что шуриа делали с пленными ролфи, чтобы девки в обморок валились. Очень смешно, очень. А ведь некоторые пленники умирали целую неделю. Очень медленно, очень.
Проклятие обходило ее сторонкой. Каждое утро она просыпалась под боком у ролфи как ни в чем не бывало. Его руки оказывались сильнее ночи и смерти.
– Не боишься? – спрашивала. – А ну как с покойницей пробудишься? Холодной, мерзкой…
А он хохотал, да заливисто так:
– Ты не успеешь остыть после жаркой ночки-то.
Жаркими были и деньки. Целовал, бил, ревновал, ругал, учил, рядил в шелка, как куклу, во хмелю выгонял в одной исподней рубашке на мороз. Ролфи, зверь в человечьей шкуре, волк о двух ногах…
Ребенок зашелся в плаче.
– Хватит орать, отродье! Заткнись! Выродок!
Но так и не смогла утопить щенка в бадье. Несколько раз опускала, столько же раз доставала. Все-таки выносила под сердцем положенный срок.
– Живи, маленький ролфи. Может быть, ты будешь чуть лучше своего папаши.
А тот пьяный спал в сарае. Ну, умаялся за целый день мужчина, выпил лишку и прилег отдохнуть. Лето выдалось сухое, солома вспыхнула в один миг. Великие Духи! Как он кричал, какие кары сулил, прежде чем умолк навсегда.
Но без ролфи и его щенка прожила она недолго, совсем недолго…

«Зря не утопил. Зачем пожалел? Почему я тебя пожалел, Джоэйн? » – беззвучно кричал дух древнего эрна, безуспешно пытаясь сжать ледяными руками горло Джоны. Его лицо расплывалось от застилавших ее глаза слез.
«Ничего! Ролфи снова в силе. Они придут и отомстят. А тебя… тебя, змеюка, утопят! В море утопят. Медленно, постепенно, чтобы ты почувствовала каждую каплю воды в легких! »
– Мамочка! Мама! Не умирай! Не умирай! Пожалуйста!
Это голосил Идгард, мертвой хваткой вцепившись в платье Джоны. Бедный маленький совенок перепугался, должно быть, до смерти при виде корчащейся на полу матери.
Она оглянулась, моргая мокрыми ресницами часто-часто. Великие Духи! Рамман с топором, Юкин с пустым графином, учитель Харрик в обмороке лежит, дверь в щепы разбита, окно настежь. Что, собственно, происходит?
– Успокойся, милый, все в порядке, – прошептала леди Янэмарэйн…
Нет! Она – Янамари!

Вилдайр Эмрис, Священный Князь

Пузатый глиняный кувшин, на теплых боках которого среди затейливой росписи угадывались вплетенные в узор огненные руны, препятствующие остыванию напитка, ждал Священного Князя на маленьком столике в компании такой же кружки. Конри отлично знал, что Хозяин Архипелага ценит суровую простоту в быту, насколько возможна она для правителя. Впрочем, помимо этого Вилдайр Эмрис весьма уважал горячий черный эль с пряностями, напиток, всю прелесть которого способен оценить лишь житель продуваемых всеми ветрами Островов. Повелитель всех истинных ролфи этого мира ухмыльнулся и уселся в резное деревянное кресло с высокой спинкой, мимоходом погладив традиционные волчьи головы на подлокотниках, и пригубил эль. Неплохо было бы еще вытянуть ноги к камину, ну да ладно. Рэналд стоит в созданной богами и самим Эмрисом иерархии достаточно высоко, чтоб ненароком заметить так уютно расположившегося в его кабинете князя. Вилдайр же не любил, когда его видят без его на то воли, – полезная привычка, оставшаяся еще с имперских времен. Впрочем, вспоминать те годы, когда нынешний Священный Князь Ролэнси был всего-навсего старшим сыном и наследником императора Синтафа, он не любил еще больше. И не потому, что проиграл тогда. Диллайн сколько угодно могли кричать о том, что полукровка-ролфи оказался воистину бешеным  по духу и сбежал на бесплодные Острова, не чуя ног, и чудом избежал имперского гнева – на деле выходило по-другому. Младший братец сам себя перехитрил, и десяти лет не продержавшись на захваченном престоле. Том самом престоле Синтафа, который Вилдайру был и даром не нужен – ни тогда, ни теперь. Да, это оказалось непросто – вернуть ролфи их собственную землю, а еще сложнее – вернуть самих ролфи сюда, в суровые северные края, где зимние дни коротки и сумрачны, словно мерцание свечи на ветру, и лишь серебряный свет Морайг озаряет заснеженные холмы и замерзшие болота. Сложно, да, но вполне по силам внуку эрны Лэнсилэйн, последней княгини ролфи.
Вилдайр беззвучно фыркнул в кружку. Содеянное им три столетия назад и в самом деле было смешным с точки зрения любого сына Морайг. Воистину, возмездие ходит разными тропами. Был у ролфи великий эрн Удэйн-Завоеватель – и Дева Сигрэйн, отдавшая свое сердце богам ради мести шуриа, скорой и страшной. Но был и великий эрн Кинэйд Злосчастный, проигравший войну пришельцам-диллайн, – и дочь его, эрна Лэнсилэйн, что отдала себя самое, свою девичью честь и княжескую гордость в надежде на месть совиному племени, пусть долгую, но неотвратимую. Так пусть же радуется славная бабка в Чертогах – ее жертва не была напрасной. Внук ее отлично сумел отомстить – и не намерен на этом останавливаться. Нужно было смирить себя и выждать, полагаясь на богов, дать мести созреть, чтоб она сама упала в руки, как спелый плод. О, поначалу диллайн все делали правильно! Не доверяя покорившимся ролфи, запретили им носить мечи… да и много чего еще запретили. Например, учиться владению оружием. Но ролфи оказались хитрее. Запретен меч? Ну, что же… значит, мы назовем то, что носим на поясе, ножами. И вскоре даже юная дева, идя по воду, затыкала за пояс скейн в локоть длиной – а большего и не нужно в умелых руках. Нельзя учиться искусству воина? Пусть так! Под руками всегда остаются камни и бревна, а то и стога сена на вилах, метать которые ради забавы никто не запрещал – это же не оружие и уж точно не искусство! Приказано молиться единому богу диллайн? Печально. Но, впрочем – разве эсмонды не перемудрили, объявив исконно ролфийских богов приближенными-святыми их Предвечного? Эрна Лэнсилэйн прожила недолго, но право же, как много она успела! Вилдайр подумал вдруг, что неплохо бы заказать для своего кабинета портрет коварной княгини. Изображение Девы Сигрейн, с серпом в одной руке и кровоточащим сердцем – в другой, и так есть почти в каждом ролфийском доме. И как хорошо смотрелась бы рядом бабушка с покорно склоненной перед диллайн головой – и кукишем за спиной! Тоже славная страница из хроник ролфи. Всем народом показать покорителям фигу – это надо уметь.
Диллайн поверили не сразу, но все-таки поверили. Настолько, что разрешили и мечи, и ружья, и даже при императорском дворе появились отдельные гвардейские полки из верных и покорных ролфи. Как пригодились эти гвардейцы Вилдайру Эмрису эрну Лэнси, когда наконец-то пришло время достать из ножен палаш и крикнуть: «В ком еще осталась волчья кровь – за мной!»
Разумеется, поначалу их было очень немного, тех, кто готов был пойти за ним в ледяной туман Островов. И, конечно же, среди них нашлись иные, кто пытался оспорить его власть. Поначалу. И были схватки, и грызня между своими, и не раз Вилдайру приходилось обнажать свой уже знаменитый палаш против родичей. Много чего было. Про него говорят, что князь ролфи любит вешать, но попробовали бы злопыхатели сами обойтись без жестоких законов и – да! – виселиц. Бешеный норов детей Морайг надобно держать в узде, иначе стая сперва загрызет вожака, а потом просто погибнет, пожрав самою себя. Все же просто: не воруй – и не будешь повешен, не предавай, не насилуй и не грабь. Не смей всего этого делать без приказа. А когда прикажут – сумей остановиться.
Ему удалось. И теперь, когда Ролэнси сильна и опасна, а стая – свирепа и покорна, пришло время двигаться дальше.

Джойана Алэйа Янамари

Господин Тиглат просил еще денег. Скорее всего, хитрый партизан написал сразу два письма и отправил их с разрывом в три дня, создавая видимость бурной деятельности.
«Сударыня! Ваша щедрость беспримерна и равна по величию только вашей же любви к нашей несчастной родине… Ля-ля-ля, трам-пам-пам… бу-бу-бу».
Бумага отсырела в дороге и провоняла насквозь рыбой, даже брать в руки ее противно, разве только двумя пальчиками, оттопырив мизинчик. И подальше, подальше от чуткого носа.
– Не давай ему ничего, – посоветовал Рамман, лениво протянувший ноги к теплу живого огня. Очень длинные и стройные, к слову, ноги, с хорошо развитой икроножной мышцей, каковыми и предписывает нынешняя мода быть конечностям молодых людей благородного сословия.
Дверь починили, но всепроникающая весенняя сырость упорно сочилась в кабинет. Вот и пришлось растопить камин.
«Греешьс-с-с-ся, змеюка? »
Приоткрыть один глаз, измерить призрака прохладным взглядом и мысленно процедить сквозь зубы: «А ты, я вижу, согрелся навсегда». Что еще нужно для приведения духа в бешенство? Пожалуй, только наглая ухмылочка на лице и в мыслях.
– Нельзя совсем ничего не давать. Иначе он найдет себе другого покровителя. Но не переживай, я буду экономна.
«Сдохни, тварь! »
У неупокоенных духов ролфи характер такой же отвратительный, как у их живых сородичей. И еще эта дурацкая манера махать оружием на собственную праправнучку.
«Ты совсем глупый, Эйккен эрн-Янэмарэйн? Еще не догадался, что твой меч не причинит мне никакого вреда?» – улыбнулась Джона, протягивая пахучее письмо сыну для неторопливой кремации.
Когда прошел первый шок от встречи с отцовским предком, настало время мрачного веселья, единственного доступного для шуриа. Испокон веков духи мертвых врагов служили Третьим  бесплатным развлечением и самой сладкой местью.
– Чем его доставили? Рыбным обозом? Фу!
«Тварь ползуч-ч-чая ».
Джона вызывающе изогнулась по-змеиному и сделала свободной рукой некое струящееся движение.
– Скорее всего, его доставили на континент на рыболовецкой шхуне, отсюда и вонь…
– А значит, господин Тиглат основательно… обосновался на Шанте, – продолжил мысль матери Рамман. – Думаешь, ему и в самом деле требуется так много денег?
Юноша испытующе поглядел на Джону, прямо сквозь рычащего призрака. Слишком сурово для молодого наследника обширных земель, которому пока еще полагается всерьез размышлять лишь о принципиальной разнице между блондинками и брюнетками либо же об отсутствии таковой. Слишком знаком этот взгляд леди Алэйе – Бранд точно так же гнул бровь, осмысливая сказанное. Губы сжаты плотно, точь-в-точь как у…
«Шлюшка ты паршивая. Моя такая же была – все норовила глазки строить чужим мужикам », – глумливо оскалился дедуля.
Бабуле можно было только посочувствовать, ведь этот бешеный, должно быть, ее к каждой лавке ревновал.
«Заткнись, паленая шкура ».
Жаль, никого нельзя убить дважды. А то бы Джона не устояла перед искушением избавиться от Эйккена эрн-Янэмарэйна раз и навсегда. Эта мстительная сволочь сумела уесть графиню до самых печенок. Мало того что кровожадный прапрадедушка повадился являться в сны, он и днем покоя не давал. Разве полезет в горло кусок, когда вокруг стола бродит, громыхая доспехами, призрак, комментируя каждое слово проклятой шуриа. И ходит и ходит, и бурчит и бурчит, и никакого сладу с этим дохлым ролфи. Вот напасть!
«Я – твоя прямая наследница, жареный пес. Забыл?»
Дед так яростно замахал своей ржавой ковырялкой, словно решил поиграть в ветряную мельницу. Задело его за живое, если так можно сказать о многовековом мертвеце, обидное прозвище. Будем знать, будем знать…
– Рамман, даже и не думай в этом направлении.
– Ты о чем?
И такое невинное личико, что хоть плачь от умиления. Пай-мальчика вырастила, видят Великие Духи.
– О том самом. Тебе напомнить о долге наследника, сын мой?
Чеканным интонациям Джона тоже выучилась у покойного мужа. У него, кстати, можно было учиться целыми днями всему на свете.
– Старшему сыну – землю, долг и честь, младшему – весь остальной мир?! У тебя совесть есть, мам?
«Всех уморила, змеюка. Под корень извела всех Янэмарэйн. У-у-у-у! Детей, и тех прижила от диллайн. Надо было топить без всякой жалости… »
Показывать этому дураку паленому Оркену, что ли? Но стоит ли винить в предвзятости заскорузлого головореза, если цивилизованные современники первым делом возложили вину за смерть графа Тунора Янамари на его самую младшую дочь-шуриа? А на кого же еще думать, если все благородное и благополучное семейство мор в одночасье забрал, а прóклятая уцелела? Это при том, что от черной оспы шуриа мрут, как мухи в мороз. Само собой, первым делом вопрошающие взоры обратились на Джону, мол, где была и что делала, отчего живехонька-здоровехонька? Ответ был прост, как, собственно, всегда случается, когда в жизнь смертных вмешивается сама Судьба. Однажды Элишва все-таки не проснулась поутру, на радость своим пасынкам и падчерицам, которые не стали откладывать на долгий срок дело искоренения проклятых  в своей семье. Пока Тунор горевал и пил страдание пополам с вином полуведерными чашами, Джону со служанкой выслали в уединенный загородный дом – место под названием «Жасминовая долина» и столь заброшенное, что, по мнению братцев и сестриц, шуриа там должна была зачахнуть от тоски уже через месяц. Прекрасный план. Сказано – сделано: Джона уехала, и ее место в Янамари заняла оспа. Забавно, да?
«Ничего не осталось от рода, от крови ролфи… всех под корень… » – сокрушался призрак, лязгая доспехами.
Какой же он шумный, этот противоречивый предок!
– Пока ты витаешь в высших сферах в Санниве, участвуешь в заговорах, вершишь судьбы мира и просто порхаешь из одной постели в другую…
Какой же ты деликатный и взрослый, сын мой!
«Ну я ж говорю – подстилка диллайнская! » – возликовал Эйккен.
Ба! Они же внешне похожи друг на друга – Рамман и этот полупрозрачный кусок ехидной сущности, осенило Джону. Вот она откуда, такая яркая ролфийская внешность у мальчика, в чьих жилах столь убывающе мало крови Вторых ! Кому сказать!
«Топить и жечь! Жечь и топить! »
«А что ж ты так? Была ж возможность. Что теперь, спустя столько столетий, мечом махать? От тебя, Эйккен, видимо, и перешла моему папаше страсть к шуриа».
Дед перестал скалиться и рычать. Задумался? Неужели есть чем?
«Не смог. Она же не ревела, не просила пощадить, а кусалась и царапалась, что твоя дикая кошка… »
Джона ухмыльнулась: «А дедуля у нас затейник был. Любил грубые нежности».
На миг реальный мир застило изморозью, возвращая шуриа в прошлое эрна Эйккена, сквозь времена и века…

Тоненькая смуглая шейка с выступающей косточкой позвонка заворожила жестокого насильника и убийцу, точно волшебная руна на хрупкой ритуальной чаше. Рванул назад, прижался губами, сгорая от нестерпимого желания то ли одним укусом загрызть, то ли поцеловать. Бешеный ролфи, что с него возьмешь?

«Вот так все и было , – вздохнул дух. – Заворожила меня, змея подколодная. Дружинники роптали. Чуть не до бунта дошло. Никому ведь не дал даже пальцем прикоснуться или косо поглядеть… Пригрел аспидицу на груди. Эх! »
По крайней мере, еще одна семейная загадка благополучно разрешилась. Сколько лет Джона терзалась вопросом, почему же отец после трех жен самого достойного происхождения вдруг остановил свой выбор на чистокровной шуриа? Тунора сложно заподозрить в какой-то излишней сентиментальности. У него уже имелись законные наследники обоих полов – два взрослых сына и три дочери, он мог позволить себе увлечься женщиной Третьих . Его особо не взволновало даже то, что Джона унаследовала проклятье Внезапной Смерти. Тунор Алэйа Янамари от силы трижды снизошел до разговора с младшенькой. Один раз Джона прочитала ему стишок. Кажется.
«Радуйся, что твой сын уцелел. Повезло ему – отец сожжен заживо, мать сбежала». Маленькому полукровке пришлось туго, сомнений быть не может. И он оказался достаточно живучим и сильным, чтобы вырасти среди ролфи и потом выгрызть зубами причитающееся по праву – замок, земли, титул. Наверняка ведь нашлось немало желающих припомнить нечестивую страсть отца к обыкновенной военной добыче. Ну а попрекали мамашей бедолагу до смертного одра.
«Ага! А потом бестолковые наследнички в благодарность влили гнилой крови диллайн!  – разозлился дедуля, подслушав мысли Джоны. – Изничтожили крепкий род! Сволочи безмозглые! »
Демонстративное молчание матери Рамман переносил тяжело. Миледи не умела долго таить обиду, но если уж просыпалась в ней знаменитая злопамятность Третьих , то – держись. Поэтому молодой человек решил нанести упредительный удар, то бишь напасть первым:
– И нечего на меня так смотреть! Как сидеть безвылазно в Янамари и ходить нянькой за младшим братом, так я взрослый, а как высказать свое мнение – так несмышленый ребенок. Это несправедливо! Скажешь, нет?
– Я не считаю тебя маленьким, Рамман, я лишь пытаюсь оградить тебя от вещей неприглядных и недостойных. Пример твоего отца должен служить суровым уроком, а ведь Бранд был гораздо опытнее и старше.
«Не забудь сказать парню, что законнорожденный только он , – не преминул напомнить призрак. – У! Подлое бабье племя, стоит только отвернуться, как вы наставите рога ».
Призрак еще долго поносил самыми последними словами неблагодарных потомков и неверных жен, но графиня Янамари успела притерпеться к его грубости и хамству. В конце концов, она такого наслушалась в императорском дворце! Тамошние призраки ведут себя гораздо хуже и слов не выбирают, даром что почти все – королевских кровей.
– Я не могу потерять еще и тебя, Рамман.
– А я тебя могу?!
Тема проклятия была в их маленьком семействе под суровым запретом. Так жить проще и спокойнее. Однако не стоит думать, будто шуриа безразлична собственная жизнь и не страшит внезапная смерть, совсем нет. Они быстро покоряются неизбежности и все силы отдают на поиски смысла и радостей жизни, а не на бесплодные сожаления о несправедливости судьбы. Их близким многократно тяжелее.
– Матерей не выбирают.
«Зато выбирают отцов. От него за пять шагов смердит диллайн ».
«Нос заткни, Паленая Шкура», – мысленно рыкнула Джона.
– Я всего лишь прошу выслушать мои соображения относительно твоего участия в делах Шанты, – примирительно молвил юноша, присаживаясь в кресло напротив.
Все матери склонны видеть в своих детях исключительно достоинства и добродетели, Джойана в этом вопросе не считала себя исключением из правил.
«Ах, какой же ты убийственно красивый, – думала она, любуясь длинными ногами, шелковыми ресницами и тонким рисунком чувственных губ молодого человека, по чудесному стечению обстоятельств приходившегося ей сыном. – Сколько сердец будет разбито походя, еще до того момента, когда ты осознаешь свою власть над женщинами. Не сосчитать! А уж потом… Но зачем, ну скажи, зачем ты лезешь в политику, в эту грязь и мерзость, если имеется возможность оставаться в стороне?»
Впрочем, Джона еще не успела забыть себя в столь же юном возрасте. Когда ей казалось, что пока она прозябает в провинции, возится с крикливым младенцем и следит за тем, сколько сахару кладет кухарка в варенье, жизнь, бурная и настоящая, проходит мимо. И, помнится, точно так же пришлось доказывать Бранду, что она ему в Санниве пригодится – и на балу, и в постели, и в интригах.
И как обидно видеть любимого сына, со всей юношеской страстью стремящегося наступить на те же грабли. Видимо, мы все просто неспособны учиться на чужих ошибках. До определенного возраста. И то, чаще всего, столь благое намерение остается всего лишь пожеланием, а не повседневной практикой.
– И что же, по твоему мнению, я делаю не так? – сдалась Джона.
– Прежде всего, мы доподлинно не знаем, что делается на Шанте. И все эти велеречивые заявления о страдающей под ролфийской пятой Родине – не более чем сказки ушлого агента. Который, не исключено, работает не только на тебя или, скажем, графа Эска. Помнишь ведь поговорку насчет нескольких телег для тонкостенных горшков?
– В двурушничестве господина Тиглата я даже не сомневаюсь.
– Ролфийского там только – одинокий гарнизон. Синтаф фактически оставил Шанту на произвол судьбы, пролив и море кишат каперами – нашими, конфедератов, Ролэнси и просто пиратами.
– Абсолютно с тобой согласна. И?
– Прежде чем слать деньги какому-то ловкому авантюристу, ты могла бы выяснить подлинную обстановку на острове. Вдруг ты и твоя помощь только вредит нашим… э… горцам?
Называться шуриа Рамман, к превеликому счастью, не мог. Проклятие его обошло стороной. Слава Великим Духам!
– Я всегда полагала, что черпаю информацию из источников, заслуживающих доверия, – уклончиво процедила несколько уязвленная графиня.
– Эск преследует собственные цели, не забывай.
– Аластар не стал бы меня обманывать, – мягко молвила Джона. – Уж поверь!
Призрак предка-ролфи аж затрясся от беззвучного хохота.
«Курица ты! Диллайн не обманывают, только когда юбки бабам задирают ».
«Ты все-таки определись – курица или змея? – посоветовала женщина невозмутимо. – Или, может быть, дева-василиск?»
– У Эска свои резоны. Как и у князя Вилдайра, – отмахнулся Рамман, но вдруг перегнулся через стол и, приблизив свое лицо к лицу матери, прошептал: – Ты никогда не думала, почему ролфи до сих пор не прибрали Тэлэйт, то бишь Шанту, к рукам? А ведь они могли бы. Флот Ролэнси по мощи давно сравнялся с синтафским. И что им стоит высадить десант, вырезать под корень последних шуриа и объявить остров своей собственностью?
«Выжечь змеиное гнездо! Выжечь раз и навсегда! » – радостно поддержал идею бесплотный дух.
А Джону насквозь продрало могильным холодом. Мальчишка, уже несколько лет носа не казавший из поместья, задавался теми же вопросами, что и они с Лерденом Гарби. И Рамман глядел в самый корень проблемы. Но если это в нем не говорила кровь отца, то что же?
«А губа у тебя не дура, змеюка!  – восхитился догадливый призрак. – Абы перед кем ты не заголялась. Но могла бы и хорошего ролфи подыскать ».
– Я думаю, что на твой… остров у всех игроков свои планы. И заслуга господина Тиглата лишь в том, что он умудряется лавировать между ними и никому не попадаться на зуб, – продолжал юноша. – Я бы на твоем месте все же проверил, что он подразумевает под «поддержкой патриотов».
– Не забывай, я веду дела с Тиглатом и ему подобными личностями еще и потому, что ему покровительствуют наши союзники.
Рамман уставился на мать немигающим взглядом:
– Где были твои хваленые союзники, когда казнили Гарби?
И был прав.
– Беда в том, что настоящие правители Синтафа при дележе власти предпочитают меряться магией, а не калибром пушек и численностью линейных кораблей, – не стала скрывать горечи в голосе Джона.
– Синтаф распадается, мама. Называй вещи своими именами наконец-то. Гниет и разлагается.
Откуда, скажите на милость, откуда эти суровые скорбные складки на лбу юного графа?
С одной стороны, приятно знать, что твой мальчик вырос и с ним можно поговорить серьезно об очень серьезных вещах, а с другой – как объяснить ему, такому пылкому и считающему себя самым зорким и проницательным, всю сложность настоящей политической интриги. В целом все действительно выглядит ясно и понятно, но существует столько невидимых взаимосвязей, которые способны уничтожить любое, самое благое начинание. Не бывает абсолютных врагов, как не бывает исключительно правых и полностью виноватых. Взять хотя бы эсмондов. На первый взгляд им ничего не стоит избавиться от какой-то презренной шуриа, неудобной во всех отношениях графини. Наемный убийца или ловкий отравитель справится с женщиной в три счета. Но тив Херевард совсем не дурак и понимает, что за леди Янамари стоят влиятельные люди. Ее можно напугать, передав письмецо через преподобного Удаза, можно даже отправить в изгнание, но эсмонд много раз подумает, прежде чем решится на столь важный шаг. Почти всю прошедшую ночь Джона глаз не сомкнула. Все думала и думала о письме и весомости и подлинном значении слов эсмонда. Для шуриа – подвиг, между прочим. Особенно когда вокруг кровати бродит неупокоенный дух бешеного ролфи. Зрелище эффектное, но сильно отвлекает.
«Знаем мы бабские мысли. Как бы мужику в кошель и в штаны залезть ».
«Будь добр, не гавкай».
– Мама?
Джона от неожиданности вздрогнула и поспешила улыбнуться. Когда шуриа впадают в глубокую задумчивость, то со стороны это выглядит крайне пугающе – один только немигающий взгляд, лишенный какого-либо выражения, чего стоит.
– Ты прав почти во всем, кроме собственного желания поваляться во всей этой грязи.
– Я не хочу…
– Да ты прямо-таки сгораешь от нетерпения очутиться в центре событий. Разве нет? Чувствуешь себя неуязвимым?
Рамману и хотелось бы солгать, изобразить лицом ролфийское презрение или диллайнскую надменность, но матери… нет, шуриа бесполезно врать об истинных чувствах и желаниях. Поэтому он только тяжело вздохнул и, честно глядя Джоне в глаза, сказал:
– Я не хочу сидеть сложа руки и ждать, когда все в моей жизни решат за меня.
– Не обольщайся. Все и решено без твоего спроса и разрешения. И без моего.
– А заговор Гарби?
– Рискованная вылазка в стан врага… Практически наугад. В надежде застать кое-кого врасплох и в одних подштанниках, – ответила предельно честно леди Янамари. – И эта попытка не удалась.
Джона развела руками в широком жесте, так чтобы взмах ладони пришелся прямо по носу присмиревшему призраку эрна Янэмарэйна.
«У! Змеюка! »
«Не спать, Жареный, не спать!»
Нельзя этим духам спуску давать, пусть не забывает, кто тут живой, а кто – давным-давно мертвец.
– И что ты намерена делать?
– Я вернусь в Санниву и поступлю так, как считаю нужным.
Сказано было тоном, не терпящим ни вопросов, ни возражений.
Рамману ничего не оставалось, кроме как приложиться губами к перстню на пальце родительницы и, чопорно кивнув, выскользнуть из комнаты. В обширном «гардеробе» обликов Джойаны Алэйи имелся набор весьма крепких доспехов, и хотя извлекались они на свет крайне редко, но всегда по серьезному поводу. И под горячую руку графине лучше было не попадаться.
«А теперь, Жареный Пес, рассказывай, что ты там учуял такого? Что пробудило тебя от вечного сна? Или кто? И зачем?»
Наглый и шумный дух слегка опешил и даже попятился назад перед наступающей на него шуриа. Низкорослая щуплая женщина против рослого призрачного воина.
«Что-то я тебя, змеюка, совсем не пойму », – прошелестел он растерянно.
«Все ты понимаешь, ролфи. Не прикидывайся дурачком! Тебя ведь кто-то разбудил, кто-то вызвал из небытия. Кто? Кто-то из прислуги? Тив Удаз?»
«Ничего я тебе не скажу, шаманка проклятая ».
Ах ты, какой упертый!
«Еще тысячу лет не видать тебе Чертогов Оддэйна, так и знай! Будешь скитаться меж небом и землей до тех пор, пока окончательно не развоплотишься, вместе с твоей жестокой бесстыжей душонкой, ролфи!» – пригрозила леди Алэйа.
«Ничего, ничего! Священный Князь доведет дело до конца, огнем выжжет вашу с диллайн заразу, смоет в море грязь! За все отомстит, за все будете держать ответ! »
Значит, все-таки без Вилдайра Эмриса здесь не обошлось, поняла Джона. Будем знать!
А у Эйккена эрн-Янэмарэйна за столько веков забвения накопилось что сказать живым, и он вовсю пользовался случаем быть услышанным. Более всего он напоминал рассерженного шмеля, вьющегося по комнате с угрюмым гудением. Джойана с улыбкой наблюдала за его монотонным кружением, откинувшись на подушки.
«Повезло тебе, Жареный, если бы не я, то до кого б ты докричался?»
«Оддэйн все слышит! »
«Угу-угу. Что ж он тебя до сих пор не забрал в Чертоги? А? Может, ему там еще один ценитель красоток-шуриа попросту не нужен?»
Ох, что тут началось! От мельтешения перед глазами ролфийского меча у Джоны голова едва не закружилась. Зато так смешно.
Сидим на подушках и любуемся на озверелого призрака – получаем свое маленькое удовольствие и думаем о том, что смейся или не смейся, а ведь Эйккен любил свою несчастную жену. О! Еще как любил. И до сих пор любит, как это принято у ролфи, одновременно умудряясь еще и от всей души ненавидеть. Счастье, что у шуриа собственное посмертье, а то и там бы нашел, настиг и за косы отволок в Чертоги к Оддэйну. Недаром верность ролфи вошла в поговорку.
«Она мне была верна, а ты собственному мужу рога наставила, поганка! »
«А вот это не твое дело, Жареный Пес», – вспылила Джона.
Бранд не виноват, что первым в ее жизни всегда был другой. Во всяком случае, не многовековому покойнику судить.

Рэналд эрн Конри

«Что за?.. Какого проклятого змея ты вырядился в юбку, Сэйвард?!»
Нет, конечно же, лорд-секретарь эрн Конри удержался от этого возгласа и ничем не выдал своего изумления, даже бровью не повел. Разве что зрачки слегка расширились у него и глаза на миг плеснули волчьей зеленью, но вошедшая в его кабинет девица была слишком занята борьбой с собственными чувствами, а потому вряд ли что-то могла заметить. А вот князь, незримое присутствие которого в комнате Конри уже успел почуять, наверняка разглядел все, если не мысли прочитал, и сделал свои выводы. Их только слепой не сделал бы – да еще эта вот девочка, так убийственно похожая на своего отца. Из Чертогов Оддэйна нет возврата, и духи мертвых сроду не являлись ни одному ролфи, так что Сэйвард эрн-Кэдвен не мог вдруг предстать перед бывшим другом…
А если бы мог?
«Я не виноват, – наверное, в тысячный раз повторил Рэналд больше самому себе, чем Сэйварду или его дочери. – Был приказ, и была необходимость. Ты знал, на что шел, Кэдвен. Знал, на что шел! Я не виноват».
Но капитан Кэдвен и так это помнил, а Грэйн ир-Марен не убедит и тысяча клятв. Или все-таки?..
– Как несказанно приятно мне наконец-то иметь возможность видеть вас, моя дорогая, – с обаятельнейшей из улыбок Конри, изображая приветствие, чуть привстал в кресле и указал ей на другое, напротив: – Присаживайтесь, посвященная госпожа. Быстрота, с которой вы исполнили мое предписание касательно вашего прибытия, делает вам честь. Устали с дороги?
– Ничуть, милорд, – отозвалась она, осторожно присаживаясь на самый краешек и напряженно выпрямив спину. И выжидающе уставилась на него, прямо-таки сверля взглядом. В глаза смотрела, словно позабыв вдруг все древние правила вежливости.
«Знает», – констатировал лорд-секретарь и мгновенно сменил и тон, и выражение лица.
– Что ж, прекрасно, – откинувшись на спинку кресла, он сцепил руки на животе в замок и окинул ее холодным оценивающим взглядом. – Тогда нет нужды тратить время на пустые любезности, прапорщик. Вы отслужили под знаменами Бегущего Волка три пятилетия и получили офицерский чин и знак посвящения Локке. Скажите, теперь вы намереваетесь выйти в отставку, дабы воспользоваться заслуженными привилегиями, положенными вам по статусу, или же решитесь продолжить путь служения Ролэнси честью и кровью?
– Думаю, – взгляда дочка Сэйварда так и не отвела, – вы знаете ответ, милорд, иначе не стали бы дарить мне этот чин. Полагаю, это был аванс. Я его приняла. Это – ответ. Теперь я здесь, перед вами, и жду ваших приказаний.
– Вот как, – Конри тонко усмехнулся. Молодая волчица показывает зубы. Хорошо! – Ждете, значит, приказаний… И вы понимаете, конечно же, что эти мои приказания могут показаться вам… странными… или даже непристойными? Несовместимыми с офицерской честью? А?
– Вполне понимаю, милорд, – она сперва серьезно кивнула, а потом вдруг усмехнулась в ответ: – Однако я понимаю также, что вы неспроста вызвали именно меня и именно сюда, а не в ваш кабинет на площади Дозорных Башен. Следовательно, это я вам нужна. Поэтому, прежде чем говорить о приказах, не обсудить ли нам вопрос цены?
Рэналд эрн-Конри, признаться, ожидал иного ответа. Девическое смущение или праведный гнев были бы уместней, на его взгляд, чем это… предложение поторговаться?
Из темного угла кабинета ему почудилось еле слышное фырканье. Значит, Его Священная Особа все-таки почтил нынче дом лорда-секретаря своим присутствием, как и грозился. И, вероятно, получает массу удовольствия, наблюдая за этим безумным разговором.
– Я не совсем понимаю вас, прапорщик , – сухо молвил Конри, выделив это «прапорщик» голосом и жестом. – Вы что же, торговаться со мной вздумали?
– Ну, отчего же, – волчица и впрямь показала зубы. Буквально. – Вы же прекрасно знаете, чего именно я хочу. Ради чего я отдала пятнадцать лет армии и сижу теперь здесь, перед вами.
– А! – Конри оскалился в ответ. – Земля, не так ли?
– И не просто земля, – жестко отрезала она. – Я желаю вернуть наследственное владение моего отца – и его благородное имя. Мой Кэдвен.
– Мой  Кэдвен, хотели вы сказать, – уточнил он, прищурившись. – Неплохо! Клянусь Сворой Оддэйна, воистину нескромное желание для дочери предателя и безземельной торговки!
– Что до моего отца, – продолжала Грэйн, глядя теперь куда-то в стену поверх его плеча и словно не слыша этой реплики, – то предателем он не был, и вам это известно не хуже меня. А может быть, даже лучше.
«Дерзость отчаяния, – удовлетворенно подумал он. – Или отчаянная дерзость? В любом случае, я не ошибся. То, что надо».
– Что ж, может быть, и так, – уже откровенно ухмыльнулся лорд-секретарь. – Но тогда вы тем более должны понимать, чем закончится для вас неудача.
Девушка слегка посерела.
– О да, – пробормотала она. – Но я готова выполнить любой ваш приказ, если… то есть когда вы…
«Попалась», – констатировал он.
– Тогда перестаньте лепетать, эрна Кэдвен. Да, вы получите это владение. Более того, необходимые бумаги я подготовлю немедля. Но вот это – действительно аванс, и, кровью Локки клянусь, вам придется его хорошенько отработать.
– Что я должна буду сделать? – наконец-то догадалась спросить девушка.
– Очень своевременный вопрос, – Конри хохотнул и выбрался из-за стола. – Подите-ка сюда, поближе. Взгляните, – он отдернул шторку, открыв огромную, во всю стену, «карту Ролэнси, прилегающих морей и сопредельных территорий». – Вам знакомо это название?
– Остров Тэлэйт, – голос дочери Сэйварда все-таки дрогнул.
– Верно. Остров Тэлэйт или, как именовали его шуриа, Шанта. Корона , а точней будет сказать – ключ.  Ключ к Проливам, завладев которыми мы сможем наплевать на нежелание Синтафа мирно пропускать наши корабли в порты Конфедерации. И в какой-то степени ключ к самому Синтафу.
– Или плацдарм… – пробормотала она.
– Умница, – Конри одарил ее улыбкой, от которой бледные щеки прапорщика ир-Марен слегка порозовели. – И совершить вам предстоит именно то, чего не смог сделать ваш отец. И те, кто пробовал после него – а таковых было немало. Грэйн эрна Кэдвен, – торжественно провозгласил он, – вам надлежит добыть для Ролэнси этот ключ.
– Кровь Локки, как увлекательно, – буркнула Грэйн с едва скрытым сарказмом в голосе. Нарочитый пафос слов Конри смыл с ее лица малейший признак смущенного румянца.
– Так вы согласны?
– А почему вы спрашиваете? – мрачно поинтересовалась она. – Разве ответ не очевиден?
– Чтобы дать вам иллюзию свободного выбора, – откровенно ответил лорд-секретарь. – И вы, разумеется, понимаете, что это всего лишь формальность. Я уже слишком многое вам рассказал, чтобы вы могли теперь отказаться.
– Я догадалась. Что ж, считайте, что формальности мы соблюли.
– Отлично, – Конри кивнул. – Тогда, прежде чем я продолжу, вот вам первый странный приказ. Раздевайтесь.

Вилдайр Эмрис, Священный Князь

«Неплохое начало, Конри, – мысленно усмехнулся князь. – Вот и проверим, насколько наша будущая героиня хладнокровна и выдержанна».
Сказать по правде, давным-давно миновали те времена, когда Вилдайра Эмриса могла бы привести в неистовство обнаженная женская натура. И дело тут отнюдь не в возрасте – с силой во всех смыслах у Священного Князя был порядок, – а в религиозных и брачных узах, коими представитель Оддэйна на земле был связан со своими женами – воплощениями лунных богинь. Право, когда одна твоя супруга символизирует собой, помимо всего прочего, Войну, а другая – Коварство, не так уж много желания остается даже на легкий флирт. Союзы ролфи предполагают абсолютную верность брачным обетам, и не в традиции здесь дело, а в крови. Однако никакие родовые особенности не могут запретить истинному ролфи полюбоваться молодой соплеменницей, способной выносить прекрасных сильных волчат. Тем более случай представился.
Что касается выдержки, то тут прапорщик ир-Марен не сплоховала. В ответ на, прямо скажем, неожиданное пожелание девушка только бровь выгнула и спокойно уточнила:
– Совсем?
На взгляд Вилдайра, такая реакция молодой и – князь повел носом, чтоб убедиться, – невинной девушки если и должна вызывать удивление, то, несомненно, приятное. Конри же почти открыто продемонстрировал замешательство. Не ожидал? Отчего это? Неужто лорду-секретарю настолько изменило чутье, что он еще не догадался, насколько его собственная персона интересует эту юную особу?
«Ради слез Морайг, Рэналд, да неужто ты теряешь хватку? Что ж, запомним».
– Гхм… – лорд-секретарь прочистил горло и вернул себе невозмутимость: – Кителя и юбки будет достаточно.
«То есть пока достаточно, – развеселился правитель. – Ну-ну».
Повинуясь жесту Конри, Грэйн отступила почти на середину комнаты и спокойно выполнила приказ. Пояс, китель и юбка отправились на банкетку у окна, а сама она, оставшись в бриджах и рубашке, чуть склонив голову набок, ждала…
«Указаний, – восхитился князь. – Указаний она ждет, наша умница».
А вот чего ждал лорд-секретарь, оставалось пока неясным. Постояв некоторое время неподвижно, он затем неспешно обошел девушку по широкому кругу, откровенно рассматривая. Грэйн все так же невозмутимо чуть поворачивала голову вслед его перемещениям. Князь в своем углу наслаждался незабываемым зрелищем.
Однако время было дорого, а потому Священному Князю, а точнее сказать – вожаку, пора было проявить свою власть и прекратить это, пока едва начавшаяся игра не зашла слишком далеко.
– Благородная дева ростом должна быть высока и крепка станом; широки ее плечи и сильны руки, высоки груди, а бедра шелковы и обильны…  – вслух процитировал Вилдайр Эмрис древний трактат «О девах и женах ролфийских». – И не усомнюсь я, что дева сия управится и с веслом, и с прялкой, а мужа своего, коли падет он на бранном поле, из боя вынесет, не бросив ни меча его, ни щита, ни доспеха…  Остается лишь удивляться, как наши предки умудрились проиграть диллайн войну. И радоваться, что и в наши времена рождаются еще девы, что не уступят древним ни красотой, ни статью. Я восхищен, эрна Кэдвен. Вы могли бы служить образцом для древнего сочинителя; трактат «О женах» словно про вас сложен.
И одарил ошарашенную его внезапным появлением Грэйн одобрительной улыбкой, а подобравшегося, словно перед прыжком, Конри – предупреждающим властным взглядом.
– Благодарю вас, мой князь, – польщенно зарделась девушка.
– Ну, будет, будет, – Вилдайр небрежно отмахнулся, все-таки стрельнув еще раз глазами на пресловутые «обильные» бедра, обтянутые бриджами весьма откровенно. Разумеется, узнавать, насколько они «шелковы», князь не стремился, да и Конри не советовал бы, учитывая обстоятельства, однако зрелище его все-таки порадовало, а потому настроение у Повелителя Архипелага было теперь весьма благодушным. – Итак, я, кажется, ничего еще не пропустил, не так ли, лорд Конри? Вы пока не излагали нашей отважной деве подробностей того дела, что ей предстоит?
– Нет, мой князь, – буркнул лорд-секретарь. Ноздри его подрагивали.
«Легче, Рэналд, легче, – подумал Эмрис. – Сперва дело, потом уже девки».
Хотя, признаться, и самому князю вдруг захотелось посетить спальню эрны Вигдэйн, своей посвященной Локке супруги, вне урочного времени. Чем-то напомнила эта девушка Вилдайру его жену по имени Война. Но «огненная» княгиня пребывала нынче на острове Конрэнт, инспектируя гарнизоны прибрежных фортов, а потому увлекаться сравнениями не стоило, дабы не вызвать вполне обоснованный гнев второй супруги, эрны Мерсэйл, которая, помимо прочего, воплощала еще и Коварство. «Морская» княгиня и так постоянно пеняла Священному Князю на то, что он до сих пор не нашел среди благородных ролфи себе третью, «земную» супругу и не обзавелся еще потомством. Впрочем, в этом вопросе жены князя были единодушны, считая, что пора бы уже перестать оплакивать последнюю неудачную попытку (четвертая по счету «земная» жена, как и те, что были до нее, тоже умерла родами) и предпринять новые шаги в направлении продолжения княжеского рода. Другое дело, что ролфийские девы, не без оснований напуганные постоянными тризнами в княжеской семье, вовсе не горели желанием пополнить своими именами скорбный список в святилище Глэнны. А что, вдруг подумалось князю, была бы эта молодая волчица посвященной Глэнны, тогда, возможно… Но на предплечье Грэйн уже горел несмываемый знак посвящения Огню и Войне, а потому ее красота и молодость не могли вызвать у Вилдайра иного интереса, кроме эстетического. Красива и сильна, но, увы, не ей суждено выносить вилдайровых волчат. Но тогда уж и Конри пусть не обольщается! Будет жестоко и бессмысленно лишать благородную эрну Кэдвен надежды когда-нибудь заключить достойный ее имени брачный союз – в том случае, если она выживет, конечно, а не попадется ищейкам Синтафа и вернется с победой и добычей, так, чтоб Вилдайру не пришлось подписывать ей тайный приговор. Вопреки всем слухам, вешать Священный князь действительно не любил, тем более молодых красивых девушек. Впрочем, как посвященной огненной богине, вместо несовременного сожжения Грэйн Кэдвен полагался расстрел в случае неудачи, но разница не принципиальна. Во всяком случае, глядя на нее, Вилдайр Эмрис искренне надеялся, что дочь капитана Кэдвена не повторит судьбу отца. А роман с Конри, пусть и недолгий, навсегда перечеркнет ее будущее. Лорд-секретарь так и не смог расторгнуть брак со своей беглой супругой – отсутствие дипотношений с Синтафом вредило не только внешней торговле. Так что ничего хорошего из интереса Конри к юной диверсантке не выйдет. Князь или, если угодно, вожак – это еще и в какой-то мере отец своим подданным, а потому лорда Конри ожидает внушение, а Грэйн Кэдвен – негласный отеческий присмотр. Впрочем, загадывать еще рано, а вот проследить, чтоб лорд-секретарь вспомнил о своих обязанностях и уже изложил девушке суть ее задания, – вполне своевременно.
– Так приступайте, – дал отмашку Вилдайр. – Дело это сугубо важное и весьма деликатное, потому я тоже поприсутствую, если вы не возражаете.
Попробовали бы они возразить! Грэйн даже позволила себе мимолетную улыбку облегчения, непроизвольно переместившись поближе к Священному Князю, с ее точки зрения, несомненно, более безопасному.
– Итак, – обрел голос Конри, – вам, эрна Кэдвен – я думаю, вопрос с вашим владением мы уже решили, а потому позвольте обращаться к вам как подобает – несомненно, в общих чертах известна та ситуация, что сложилась у внешних рубежей Ролэнси в последнее столетие, то есть после того, как мы окончательно изгнали имперцев с нашего архипелага и из наших территориальных вод.
– Кругом враги, – коротко прокомментировал Священный Князь это пространное вступление. – И это не преувеличение. Помимо Синтафа, все еще не оставляющего пустых надежд вновь покорить ролфи, не стоит забывать о конфедератах. Разумеется, к нам на Острова никто из Конфедерации не сунется, но перекрыть нам доступ к столь необходимым ресурсам, запереть нас здесь, на севере, и диктовать свои условия – это их алмазная мечта.
– Наша задача, таким образом – не допустить блокады, – подхватил Конри. – Порты Синтафа, разумеется, для нас недоступны – пока! – но их флоту все еще по силам перекрыть нам морские пути в гавани Конфедерации. Вам понятно такое изложение, эрна Кэдвен?
– Вполне, – кивнула девушка, всем своим обликом демонстрируя понятливость.
– Прекрасно. И тут мы подходим к моменту, который вас давеча так развеселил. Остров Тэлэйт, – лорд Конри вооружился ножом для вскрытия писем вместо указки и обвел искомый остров на карте. – Обратите внимание на его исключительное местоположение. Остров, несомненно, является естественным продолжением нашего архипелага и тем не менее отделен от полуострова Эскизар не слишком широким проливом Арнлейг… Это здесь, с юга, в то время как северный пролив Беруин, к несчастью, весьма опасен для судоходства. Думаю, заострять внимание на том, что даже этот опасный пролив мы пока еще не контролируем, будет лишним – вы это и сама помните.
– О да, – хмуро подтвердила дочь капитана «Верности Морайг». Несомненно, она не только помнила, но и не один раз проигрывала тот злосчастный случай среди рифов пролива Беруин в воображении, выискивая для своего отца хоть малейшую лазейку к спасению. Увы, капитан Кэдвен в том бою использовал все шансы – и все равно проиграл, так что ничего нового его дочь, имеющая о морском деле представление весьма поверхностное, придумать не могла.
– Итак, остров Тэлэйт – это естественный страж морских путей в этом районе и, кроме всего, весьма удобный плацдарм как для нападения Синтафа на наши острова, так и… – Конри, увлекшись этим импровизированным уроком политической географии, запнулся и посмотрел на князя. Вилдайр успокаивающе улыбнулся.
– Нет смысла молчать о том, что и так обсуждают в каждой гостиной Ролэнси, – фыркнул он. – Впрочем, эрна Кэдвен, конечно же, не станет лишний раз распространяться о наших дальних планах? Тэлэйт в своем роде уникален: в мирное время он служил бы прекрасной перевалочной базой для торговых сношений между архипелагом и материком, но, учитывая наши отношения с Синтафом, меня сейчас гораздо более привлекает его военное использование. Пролив Арнлейг и в самом деле неширок. Переброска десанта на материк заняла бы не более суток. А Барсайский залив, который флот Синтафа контролирует лишь отчасти, – отличное место для сосредоточения и высадки войск. Но это в перспективе, дитя мое. Ролэнси пока еще не может позволить себе такую активную внешнюю политику, кроме того… в нашей партии на троих в любой момент может появиться четвертый игрок. Подведу итог: Ролэнси нужен этот остров, полностью покорный и контролируемый, и нужен сильный гарнизон на нем. Тэлэйт должен стать нашим прежде, чем Синтаф соберет остатки сил и вновь там обоснуется. Или прежде, чем там укрепится кто-то другой.
– Конфедераты? – уточнила Грэйн.
– Зрите в корень, дитя мое, – одобрительно усмехнулся князь. – Если бы речь шла только о конфедератах или имперцах, я бы так не торопился. Нет, эрна Кэдвен. На Тэлэйт в любой момент могут высадиться северяне. Да-да, те самые северные «варвары», о которых мы до сих пор ничего не знаем. Кроме того, что они есть – и готовят вторжение. Конечно, можно предположить, что первый удар придется на богатый и прогнивший Синтаф, однако уповать лишь на то, что до нас не доберутся, я бы не стал. Если в свое время наш климат не напугал диллайн, то и северян он тем более не устрашит.
– Мой князь… – девушка нахмурилась. – Позвольте все же спросить… – и, успокоенная поощрительным кивком Вилдайра, продолжила: – Почему бы нам не высадить на Тэлэйт десант и не взять себе этот остров по праву силы?
– Я думал об этом, эрна Кэдвен. Поверьте, я думал об этом очень долго, взвешивая все возможности. Ваш отец, к слову, был одним из тех, кто проверял для меня варианты. И выводы таковы: Синтаф, точнее, отдельные его части, все еще слишком силен, и конфедераты в любой момент могут вступить с ними в союз. Но меня останавливает не это даже, а тот факт, что на Тэлэйт существуют еще и иные силы, которые, несомненно, окажут нам яростное сопротивление.
– Шуриа, – коротко вставил Конри.
– Проклятые ? – Грэйн невольно понизила голос и сделала непроизвольный отвращающий жест. – Но разве?..
– В настоящее время в мире осталось не более пяти тысяч чистокровных шуриа, – спокойно поведал князь. – И по меньшей мере половина из них сосредоточена в горах острова Тэлэйт. Они зовут его Шанта.  Это их родина, эрна Кэдвен, место, откуда они вышли…
– Змеиное гнездо, – вновь встрял Конри. Вилдайр Эмрис выгнул бровь на это замечание и невозмутимо продолжил:
– …и куда вернулись последние из них, чтобы медленно вымирать под гнетом Проклятия Сигрейн. Полагаю, всю сагу мы цитировать не будем. Скажу только, что ни мы, ни они ничего не забыли. Высадившись на острове, мы неминуемо ввяжемся в беспощадную партизанскую войну, в которой падут не только последние шуриа, но и немало ролфи. В общем-то, участь нашего единственного гарнизона на Тэлэйт – вы же знаете, что мы все-таки удерживаем там форт Сигрейн, что весьма символично, не так ли? – это вполне убедительно доказывает. Тэлэйт буквально кишит бандами то ли повстанцев, то ли просто мародеров и разбойников, пиратами, диверсионными группами конфедератов и имперцев – и это не считая племен шуриа, засевших в горах. И задача наша проста – изыскать способ заставить последних Третьих самих  присягнуть Ролэнси. Добровольно .
– Но… – У эрны Кэдвен буквально отвалилась челюсть. И в самом деле, предположение о том, что проклятые  могут вдруг покориться извечным врагам, было не просто диким и невероятным. Оно было безумным. – Но ведь они же… – вновь начала Грэйн и задохнулась, подавившись словами, которые не слишком прилично произносить в обществе собственного князя.
– Я же сказал, что сагу о Деве Сигрейн мы пересказывать не будем. – Священный Князь продемонстрировал безупречный прикус в улыбке. – Достаточно будет того, что такой способ мы нашли. А вам, эрна Кэдвен, должно быть довольно моего решения. Конри, продолжай.
– Взгляните, эрна Кэдвен, – лорд-секретарь отпер ящик бюро и извлек оттуда медальон в золотой оправе – крохотный портрет-миниатюру. – Внимательно рассмотрите это лицо.
– Шуриа, – выдохнула девушка, буквально просвечивая портретик зазеленевшими глазами.
– О да, – ухмыльнулся Священный Князь. – Леди Джойана Алэйа, графиня Янамари. Вот тот ключик, которым мы откроем для себя проливы и наконец-то получим Тэлэйт. И вот ваше непосредственное задание, посвященная Кэдвен. Вам надлежит отправиться в Синтаф, проникнуть в Санниву и выкрасть графиню. Доставьте ее в Эйнсли живой и невредимой, привезите ее сюда, ко мне – и Тэлэйт станет нашим вместе с последними шуриа и всеми их потрохами.

Рамман Никэйн Янамари

Наверное, это был самый последний снегопад уходящей зимы. Словно та взяла реванш за долгие оттепели января и туманные теплые ночи февраля, наслав ледяной ветер и настоящую вьюгу в ту пору, когда следовало бы уже почкам набухать на деревьях и возвращаться с зимовий птицам. Снег, легший поверх зеленой травы, как напоминание о том, что все повторится снова, следуя извечному жизненному циклу: за зимой следует весна, и лето наливается жизнью, чтобы потом рассыпаться прахом в ледяных объятиях небытия.
Мокрые хлопья падали на искусственные розы на бархатном капоре Джоны – этом последнем писке моды: одна раскрытая, другая обязательно в бутоне. Леди Янамари плохо переносила холод и даже в пальто на лебяжьем пуху отчаянно мерзла. Виду она не подавала, но губы быстро посинели, а нос сразу стал мокрый и красный. И получилось, что не поцеловала, а клюнула Раммана в щеку.
– Ведите себя хорошо!
Идгард, конечно, ревел во всю глотку, теребил материнский подол, и только уверение, что мама привезет из столицы новую игрушку – лошадку с настоящими хвостом и гривой, – кое-как утешило расстроенного мальчугана. Но он продолжал всхлипывать и обиженно сопеть.
– Я люблю вас, дорогие мои, – шепнула на прощание Джона. – Я обязательно вернусь. Обещаю.
– Не волнуйся за нас, мы справимся, – бодро ответствовал Рамман и, чтобы предупредить дальнейшие наставления, добавил: – И где самое безопасное место, и к кому обращаться за помощью, я тоже помню. Ты повторила мне это раз сорок, если не больше.
Она тихонечко всхлипнула и шутливо пригрозила пальчиком, мол, смотри у меня и только попробуй пойти против материнской воли, ужо я тебя!
Юноша почтительно поклонился родительнице, прижался щекой к ее ладони, затянутой в лайку перчатки. Имел бы право – заплакал бы от щемящего нехорошего чувства скорой потери.
– При первой же возможности я вызову вас обоих. Дай только срок все уладить.
Не исключено, что Джона вызовет детей на собственную свадьбу с каким-нибудь сговорчивым вельможей, который польстится на хорошее содержание. С одной стороны, Рамман стал бы полноправным хозяином Янамари, а с другой – ему совершенно не хотелось видеть мать замужем за посторонним. Кто знает, как этот чужак будет относиться к супруге-шуриа после обряда. А вдруг неподобающе сурово? Эвфемизм, означающий в светских разговорах банальные побои. Да и вообще… Зачем им всем кто-то чужой, когда есть свои?
Узенькие подошвы теплых бот оставили на снегу аккуратную цепочку кукольных следочков, будто не взрослая женщина прошла, а маленькая девочка пробежала. В столице знатные женщины и в снег, и в дождь носят почти невесомые тряпичные туфельки, намокающие от любой сырости, а потому перемещаться по городу приходится только в экипаже, но в провинции все проще и здоровее.
– Береги себя! Одевайся теплее.
Довелось юноше видеть эти новомодные наряды в журналах – тончайшие, полупрозрачные платья из батиста, по сути ничего не прикрывающие. Сплошное бесстыдство и разврат, и, к радости Раммана, эта мода матери не шла катастрофически. Ну кому же охота демонстрировать всем желающим острые коленки и локти, костлявые бедра и торчащие лопатки вместо соблазнительных округлых форм канонических красавиц. На всякий случай бдительный сын провел беглый осмотр материнского гардероба и ничего особо предосудительного там не обнаружил. Уже хорошо.
Рамман взял брата на руки, поднял повыше, и они еще долго махали вслед экипажу, уносившему Джону из родного дома. До тех пор, пока ландо не скрылось из виду.
– Будешь печеное яблочко с медом? – спросил он у зареванного малыша, чтобы хоть как-то его утешить.
И они вернулись в дом, как-то мгновенно осиротевший без хозяйки. Пусто и холодно будет теперь в Янамари-Тай, как если бы вдруг погасили все камины в залах, задули печи на кухне и все обитатели усадьбы разъехались в разные стороны. Почему так – непонятно, но без Джоны дом переставал быть живым. Это чувствовали все – и слуги, и охрана, не говоря уж про самого Раммана и его маленького братца.
Бедный маленький совенок, он еще неделю все свободное от занятий время будет простаивать возле окна в ожидании чуда. Вдруг мама передумала и возвращается, а он пропустит этот радостный момент. А утром Идгард первым делом заглянет в материнскую спальню, чтобы потом побрести умываться с видом безвинно побитого щенка.
Иногда Рамман ненавидел свою мать. Но вовсе не за внезапные приезды-отъезды, не за резкие смены настроения и не за удивительную способность оказываться в ненужное время в ненужном месте, и даже не за то, что она шуриа, а значит, проклята навеки. А за то, что леди Янамари такая яркая, такая незабываемая, такая живая, и ее отсутствие ранит еще больнее. Быть рядом с ней – все равно что очутиться около жаркого костра в морозную ночь или пить из прохладного родника после долгого дневного перехода под палящим солнцем. Ему всегда было интересно: какие они – другие матери? Так ли они душевны и близки со своими детьми, знают ли правила тех же игр, умеют ли сами придумывать сказки, поют ли странные песни вместо колыбельных? А спросить-то не у кого. У него самого в детстве зачастую даже постоянной няньки не было. Отец… вернее, Бранд занимался Раммановым образованием лично, благо, у него за спиной имелся университет в Кендресе и даже научная степень по оптике. Разговаривал лорд Никэйн с мальчиком как со взрослым – честно и доверительно, голоса не повышал, из себя не выходил. Беседы с ним да наблюдения за матерью Рамман и считал своими воспитанием с образованием. Пока знаний и умений хватало с лихвой.
– Давай книжку почитаем, – предложил он после полдника.
– С картинками?! – обрадовался Идгард. – Про путешественников?
И его лицо впервые за два дня осветилось улыбкой.
– Конечно!
Рамман никогда не ревновал к младшему, как это часто бывает со старшими детьми. Напротив, он бесконечно радовался рождению брата уже только потому, что во время беременности шуриа умереть не может. Так ему однажды объяснил отец. Весь положенный природой срок и еще ровно два года после родов проклятая  остается неуязвима. Так что Идгард, сам того не ведая, подарил брату целых три года душевного спокойствия – очень ценный дар по меркам сына Третьей . А кроме того, из-за рождения ребенка Джона провела в имении безвылазно почти полгода. Словом, Рамман считал маленького братца подарком судьбы и относился к нему с большей любовью, чем можно себе вообразить. Но иногда предопределенность несказанно бесила.
«Я ему по крови брат, а по сути – отец! – бросил он Джоне в сердцах. – О чем ты думала, когда… решила снова стать матерью? О том, как из старшего сделать няньку?»
Языку хотелось задать совсем иной, гораздо более честный, откровенный вопрос. Удержался, слава всем богам. С миледи сталось бы пощечин надавать. И поделом. В том-то и беда, что на все вопросы уже существуют четкие и ясные ответы. Рамман знал, и почему на свет появился Идгард, и почему Джона должна ехать в Санниву. Все он понимал. И более того – сделал все возможное, чтобы мать не задерживалась в имении лишнего дня.
С фамильных портретов смотрели поколения родичей по деду – свирепые ролфи, яростные диллайн и всевозможные вариации на тему смешения кровей – мягкий нефрит глаз, все оттенки русого в волосах, сглаженные черты, присущие ныне почти всем обитателям Синтафа в той или иной степени. Бранд говорил, это естественный исторический процесс, ибо ничто ни вечно, и как нельзя остановить время, так и невозможно задержать народ в развитии. Рано или поздно, но все придет к единому знаменателю.
«Не станет ни ролфи, ни диллайн, и все едины будут пред силами высшими и высшим же милосердием».
Да-да, Рамман тоже читал запрещенные к распространению и подлежащие немедленному уничтожению вольнодумные сочинения господина Херебора. Бранд когда-то привез в сундуке с двойным дном.
Понятое дело, что рано или поздно чистокровных не останется. Синтафцами будем зваться или как-либо иначе. А что же шуриа? На этом месте и кончается стройная теория господина Херебора. Ибо с ними, с Третьими , все проще и сложнее. Ты либо шуриа, либо кто-то другой. Шуриа – это не только грязно-синие глаза и черные кудри, и не призрачная худоба вкупе с оливковым оттенком кожи, это – ролфийское вечное проклятие, текущее в жилах. Покойная Хилини ничего выдающегося не совершила, но когда мать бережно смела в маленькую чашку горстку праха, которая осталась от нее, и развеяла над Намой, Рамман готов был присягнуть, в этот миг что-то изменилось в мире.
«Мы и есть этот мир, – сказала Джона тихо-тихо. – Ты снова станешь рекой».
И затосковала. Вернее, все к тому шло.
Юному графу не дано видеть призраков и духов, но разглядеть смертельную тень на лице матери он вполне способен. Она подобна паутинке, неосязаема и тонка, но под ее влиянием бледнеют губы и тускнеет взгляд, а плечи никнут, словно от неподъемной тяжести. Чтобы жить, шуриа нужна донджета.   Жажда Жизни и ее острейший вкус. Чтоб – огонь в крови от предвкушения, чтобы плясать на тончайшем канате без страховки, чтобы каждый вдох, будто в последний раз – сладкий и долгожданный.
В Санниве опасно, а еще там весело, и там противно и, конечно, жутко интересно. И там, в этом удивительном городе, у Джоны будет вдоволь донджеты, а значит, она будет жить, дышать и смеяться.
Пришлось вывернуться, разыграть целую комедию, но вытолкать родительницу из дома, навстречу… Да пусть будет что угодно, лишь бы не застой и тоска, убивающие Третьих  так же верно, как других людей – кинжал или пуля.
– А расскажи-ка мне, совенок, про открытия Аисека Майрета – нашего славного флотоводца, – попросил Рамман, неосознанно копируя интонации Бранда.
– Давай сначала книжку? А? Ну пожалуйста-а-а-а!
Некоторое время они торговались почти на равных. И обольщаться малым возрастом Идгарда не следовало ни при каких обстоятельствах. Далеко не каждый биржевой агент сумеет так выкрутиться и придумать столько аргументов в свою пользу. Ты ему одно слово скажешь, он тебе – десять в ответ.
И вообще, как можно отказать, когда на тебя из-под пушистой светлой челки смотрят прекрасными золотистыми глазами? Да никак!
– Хорошо, будь по-твоему, совенок, – сдался Рамман.
Конечно, шуриа он не был, да и слышать духов предков не мог, хотя бы просто потому, что всех их похоронили с соблюдением традиций, а следовательно, они давным-давно покинули этот мир, но юноша пребывал в уверенности, что все дамы и кавалеры с развешанных на стенах библиотеки портретов эдак снисходительно ухмыляются. Кто в усы, кто в веера, а кто и просто так – обозначая полухищный оскал изгибом тонких губ. Мол, вот именно поэтому, дорогой потомок, большей частью обитаемого мира ныне правят диллайн.

Грэйн эрна Кэдвен 

Признаться, первая мысль Грэйн была откровенно кощунственной – уж не выжил ли Священный Князь из ума?! Все-таки пятьсот лет – это возраст, до которого немногие доживают. А вторая – насколько же заразно это безумие, если гораздо более молодой лорд Конри его поддерживает? Пожалуй, начни вдруг оба могущественных ролфи пространно обосновывать столь внезапную любовь к извечным врагам – проклятым шуриа, – приведи они аргументы и изложи все доводы, Грэйн окончательно бы уверилась в правильности своего диагноза. Однако единственное, до чего снизошел Вилдайр Эмрис, это княжеское «повелеваю», и тут логика, разум и врожденная ненависть отступили перед древним голосом крови. Приказ есть приказ. Если посвященный Оддэйна, воплощающий в своей особе все, что составляет самую суть волчьего племени, возлюбленный трех лун, и прочая, и прочая – а говоря проще, вожак – желает, чтоб одна из его стаи на время забыла обо всем, что накопилось между ролфи и шуриа за последнее тысячелетие, и вдруг, скажем так, возлюбила Третьих  хотя бы в лице одной их представительницы, так тому и быть. Если Вилдайру Эмрису нужна проклятая имперская гадюка, Грэйн притащит ее в зубах и постарается не слишком повредить шкуру.
И ладно бы речь шла просто о недодавленной змее-шуриа! Словно мало этого, так ведь она же еще и имперка! Вообще-то в своей горячей ненависти к Третьим  Грэйн изрядно лукавила, равно как и любой из островных ролфи, в большинстве своем ни одного шуриа за всю жизнь не видевший. Незаконные дети Глэнны на самом-то деле давно уже стали для подданных Священного Князя чем-то вроде призрачных псов Маар-Кейл – жутковатых существ из древних преданий, ныне годных лишь на то, чтоб пугать непослушных детишек. Этакое пугало, которого теперь и дети не боятся, ведь даже самые маленькие ролфи прекрасно знают – призраков не бывает. Каждый умерший ролфи отправляется к Оддэйну в его Чертоги, просто не для всех этот путь будет коротким и легким. Чем больше недостойных поступков совершил ты в жизни, тем более темной и долгой будет твоя дорога. Именно поэтому почтительные потомки должны совершать ритуальные возжигания, дабы волчьи души ненароком не заблудились и не остались навечно скитаться в темноте.
Грэйн, как примерная дочь, каждый месяц в дни темной Морайг зажигала для отца «родительскую» свечку и прилепляла ее на древний замшелый камень на холме в окрестностях форта Логан, где та недолго трепетала на сыром ветру среди других таких же свечей. Крохотный огонек вспыхивал и гас, словно жизнь Сэйварда эрн-Кэдвена. Разумеется, Грэйн была абсолютно уверена, что отец давным-давно нашел след Белой Своры Оддэйна и присоединился к его дружине, однако… Свечу она все равно зажигала. Но ни разу прежде эрна Кэдвен не задумывалась о том, кто же затеплит такой вот огонек для нее самой… Нет горше участи, чем вечно скитаться между жизнью и смертью, во тьме без единого проблеска света, зажженного любящей рукой.
Между тем, учитывая, чем, вероятнее всего, закончатся для нее эти грядущие приключения, теперь Грэйн задумалась. Впрочем, и окрестный пейзаж располагал к такого рода размышлениям. Крохотный причал, вырубленный прямо в скале, осклизлое бронзовое кольцо, вмурованное в камень, дождь, ветер и непроглядная темень вокруг – вот и все, что могла разглядеть девушка в маленькой бухте, где она уже битый час сидела на сундуке, ожидая лодку. Стылый апрельский ветер насквозь продувал тоненькое пальто с пелериной – по последней имперской моде! – не говоря уж об имперском же платье под пальто. Ноги в промокших ботах окоченели настолько, что Грэйн уже давно их не чувствовала. Все это подчеркнуто женское облачение, сменившее буквально приросшую к коже за столько-то лет ролфийскую форму (о, теперь-то она оценила, насколько на самом деле была удобна и практична опостылевшая военная «сбруя»!) – вот первое, что всколыхнуло сомнения Грэйн в реальности происходящего. Она зло скрипнула зубами, припомнив процесс примерки – там, в особняке Конри. Как только Священный Князь и лорд-секретарь окончательно убедились в покорности и понятливости будущей диверсантки, Вилдайр Эмрис тотчас же оставил подданных разбираться в деталях уже самостоятельно, пожелав Грэйн на прощание «победы и добычи», и выразительно так заметил, что не хотелось бы ему подписывать приказ о ее казни – на случай возвращения без добычи и победы. И прожег взглядом, чтоб удостовериться, верно, насколько глубоко Грэйн прониклась зловещей важностью происходящего. О, она, несомненно, прониклась, да еще как! Глубоко-глубоко, до самого нутра, до сердца, под изумрудным взглядом Вилдайра ухнувшего куда-то ниже колен, да там и оставшегося. Вполне удовлетворенный этим, Священный Князь исчез, да так стремительно, что ни Грэйн, ни даже Конри не смогли уследить, как именно и в какую дверь он вышел. Лишь волчьи хвосты в серебряных княжеских косах метнулись пушистыми маяками, а его уже и след простыл. Отвел им глаза и ушел по своим священным делам. Что ж, самый сильный рунный колдун среди нынешних ролфи вполне может позволить себе некоторую эксцентричность в отношении подданных, им же остается только почтительно принимать это.
Но едва лорд Конри убедился, что повелитель действительно ушел, как он тотчас же развил бурную деятельность. На Грэйн буквально вывалился целый ворох информации в комплекте с модными имперскими тряпками. Одновременно и запоминать, и постоянно переодеваться – притом быстро! – оказалось не так уж просто, так что процесс полностью захватил девушку. Настолько, что об отсутствии в кабинете лорда-секретаря ширмы она вспомнила, через голову стягивая уже третье по счету платье, больше похожее на полупрозрачную сорочку. И не смутилась практически. Право же, было совсем не до того, к тому же… в нарядах от лучших саннивских белошвеек Грэйн чувствовала себя не более одетой, чем без них. Тонкий муслин совершенно ничего не скрывал, в том числе и клейма посвященной Локки на плече. Волчья голова, охваченная пламенем (за что злые конфедератские языки и прозывали офицеров армии Ролэнси «горячими головами», а не менее злые имперские – еще и похуже), настолько откровенно просвечивала сквозь паутинные лоскутки ткани, что Конри разочарованно фыркнул и избавил Грэйн от продолжения пытки, заключив, что проще слегка изменить «легенду», чем пытаться сделать из суровой северной волчицы даму имперского полусвета. На самом-то деле, как потом поняла девушка, изображать в Санниве куртизанку ей и не пришлось бы – слишком уж глупо выглядела бы такая попытка для посвященной Локки с несмываемым клеймом на плече и повадками, от которых за десяток лайгов так и разило ролфийской казармой. Тут уж каким нарядом ни прикрывай откровенно волчий норов, а он все равно проглянет. Остриженные в соответствии с уставом волосы – даже распущенная, коса Грэйн, сообразно ее рангу, должна была доходить лишь до лопаток – широкие плечи, а в особенности руки, точнее сказать, пальцы с коротко подстриженными ногтями, сбитыми костяшками и въевшимся в кожу пороховым дымом и ружейным маслом… девушка и сама не замечала раньше, насколько далеко ушла она от юной воспитанницы пансиона за эти годы. Отрочество в рыбацком предместье тоже ведь даром не прошло. Когда-то сломанный в жестокой драке палец, оказывается, криво сросся, а на обветренной коже резкой скулы белел короткий, но отчетливый шрам. Оглядывая Грэйн так и сяк, лорд Конри морщил нос одновременно уважительно и сочувственно. Но вердикт в итоге был таков: «легендой» Грэйн станет история провинциалки из разорившегося ролфийского семейства, решившей попытать счастья в столице в роли компаньонки или сиделки. В таком качестве эрна Кэдвен будет избавлена от необходимости рисковать здоровьем в неприличных модных нарядах на весенних сквозняках; скромное темное платье, каких уже лет пять не носят, никого не удивит.
Впрочем, покрой такого наряда оказался на удивление полезным – под складками балахона с завышенной талией отлично укрылась пара пистолетов и даже традиционный кинжал ролфи – скейн, без которого любое дитя Морайг буквально чувствует себя голым. Меньший его близнец – скейн-даг – пристроился за подвязкой чулка, как раз там, где ему самое место. А уж пользоваться этими продуктами ролфийской изворотливости времен запрета на оружие Грэйн умела, равно как и любая островитянка. Вилдайр Эмрис считал, что женщина-ролфи всегда должна иметь при себе оружие для перерезания горла недобитому врагу. Другое дело, что обычно островитянки носили декоративный вариант скейн-дага – всего лишь как деталь традиционного костюма и даже с некоторым кокетством, но к ножам эрны Кэдвен это не относилось. В итоге всех приготовлений пальто Грэйн изрядно потяжелело и разве что колом не стояло от вшитых в подкладку бумаг, золота в потайных карманах, векселей имперского банка и еще множества других, весьма важных шпионских мелочей. Все предусмотреть, конечно, невозможно, и уж тем более немыслимо таскать при себе компрометирующие бумаги, так что явки и пароли, равно как и маршруты подходов и отходов, Грэйн зазубрила наизусть. Армейский опыт пришелся кстати – после нескольких часов интенсивной зубрежки Грэйн казалось, что она с закрытыми глазами и с пробитой головой сможет сориентироваться в империи по одному только нюху. А ведь нужно было еще изучить и руны, теперь, при перемене статуса, наполнившиеся силой… И те заклинания-плетения из вовсе не знакомых ей знаков, которые лично начертал для нее Священный Князь.
В общем, при такой нагрузке голова у Грэйн шла кругом, а потому сомневаться и раздумывать ей было просто некогда. Зато теперь, сидя на причале в ожидании лодки, она получила такую возможность. И результаты этих раздумий были весьма неутешительны. Критично оценив собственную персону, девушка пришла к вполне логичному выводу – самое большее, на что она годна, так это на роль приманки. Или, как вариант, отвлекающего маневра. Вся романтичная история с похищением имперской графини, безусловно, очень польстила бы Грэйн, если бы у нее все еще сохранялись хоть какие-то сомнения на свой счет. Однако… не видать ей Чертогов, если после службы в Логгэнси и впрямь могут остаться какие-то иллюзии! А уж этот проклятый «подвиг»! На самом-то деле весь «подвиг» Грэйн заключался в том, что в момент, когда неопознанная банда налетчиков (осмотрев трупы, майор Фрэнген определил их потом как конфедератов, но отчаянно скучавшие обитатели форта настолько увлеклись уничтожением врага, что ни одного бандита в живых не оставили и допрашивать было некого) проникла на склад, где дежурила старший сержант вспомогательных войск ир-Марен, девушка сумела спрятаться, а потом выскользнуть наружу, запереть ворота и поднять тревогу. Любая из товарок Грэйн на ее месте сумела бы сделать то же самое, так что никакого особенного героизма в ее поступке не было. А значит, ее просто разыгрывают «втемную» и без колебаний пожертвуют такой мелочью. Но, с другой стороны, если остается хоть крохотный шанс на успех… Ведь и награда невообразимо высока! Бумаги на передачу Грэйн имения Кэдвен лорд Конри и впрямь составил тотчас же, но кроме земли она умудрилась выторговать еще и пожизненное содержание и государственного опекуна для матери. Такая щедрость была не просто подозрительна, она прямо-таки кричала о том, что ни князь, ни Конри не ждут победного возвращения своей посланницы. Но – проклятье! – разве это не может быть еще одним поводом вернуться?! Отчаиваться и пускать пулю в лоб пока рановато. Уж что-что, а это Грэйн всегда успеет.
Вода плеснула в темноте, почти лизнув ноги Грэйн. Свет потайного фонаря отразился в черных волнах залива Мэрддин. Лодка пришла, а значит, раздумывать больше не о чем. Пора приниматься за дело.

Джойана Алэйа Янамари

Дом в Санниве был свадебным подарком Бранда Никэйна своей юной супруге, единственным из его недвижимости, причитавшейся ей по брачному договору. Здесь царили покой, величественность и упорядоченность, столь любезные Брандову сердцу. Суровые светлые поверхности, оттеняемые резкими линиями диллайнских орнаментов, благородная бронза и выбеленный паркет, классические драпировки и колонны. Каждый раз, возвращаясь сюда, Джона испытывала непреодолимое желание взбежать по лестнице, как это бывало прежде, и крикнуть: «Бранд, ну где же ты?»
Так котенок, потерявший в одночасье такого же хвостатого товарища по играм, выскакивает на середину комнаты, ожидая, что вот-вот начнется новая шалость. Не начнется.
В дороге, как водится, приключилась с леди Янамари легкая простуда, в основном от сырости и сквозняков, вольготно гуляющих даже в самых дорогих гостиничных номерах, где цену берут ломовую, а дрова в камине всегда сырые. А потому по прибытии вместо скорбных воспоминаний мысли Джоны были заняты только мечтами о горячем молоке с медом, шерстяных носках и теплой постели в обнимку с грелкой.
Хворающая шуриа – зрелище убогое, не для посторонних глаз предназначенное, а посему графиня затворилась в спальне на целых три дня. Ее камердинер Аран только и успевал, что бегать из опочивальни на кухню, горячую воду набирать в плоскую стеклянную флягу-грелку, носить капризничающей хозяйке чай с мятой, или без мяты, или с кардамоном, или с гвоздикой. Предвечный, ну что за беспокойная женщина!
В прихожей без конца звонил дверной колокольчик – это несли и несли записки с визитками. Старые друзья прислали букетики подснежников, а Его императорское величество вместе с пожеланиями скорейшего выздоровления передал корзину яблок и приглашение на бал. Яблоки Джона есть не рискнула. Отравить не отравит, но добротой Атэлмара лучше не злоупотреблять. Он добр и щедр очень и очень избирательно и никогда без повода и цели. Вот такой у нас император, что поделаешь.
Столичный дом Джона полюбила сразу, с первого взгляда. В нем все было правильно – вещи живы, духи умиротворены, а сны глубоки, и казалось, что стены источают тепло. Тут не дымили камины и не плесневели углы.
– Моя бабушка была чистокровной диллайн, к тому же аннис, она зачаровала его, – объяснил Бранд, когда юная жена с восторгом поделились открытием.
Джона кивнула, но не поверила. Волшебство диллайн проистекает от их веры в Предвечного, оно подобно ярчайшему свету, а духи любят сумерки и полумрак. Наврала бабушка-чародейка, как пить дать, наврала. Пригласила, должно быть, какого-нибудь бродячего шуриа из кочевых, заплатив правильно выправленной подорожной. Третьи  тогда потихоньку возвращались на Шанту – неторопливо, медленно, чтобы никто ничего не заподозрил.
«Сползалис-с-сь », – прошелестело из угла.
Отправившись в столицу вместе с Джоной, призрак доблестного эрна Янэмарэйна отказался от видимого облика, но отнюдь не присмирел и не подобрел. С одной стороны – он развлекал Джону всю дорогу, не давая впасть в тяжкие раздумья и терзаться предчувствиями. А с другой – такого неугомонного духа леди Алэйа никогда в жизни своей не встречала.
«Если ты и при жизни был таким занудой, Эйккен, то я не удивляюсь поступку твоей жены», – фыркнула она в ответ.
К счастью, видеть, как ролфи яростно машет невидимым мечом, Джона теперь не могла, а от незримого, но весьма прохладного ветерка пряталась под пуховое одеяло. Болеть оказалось не так уж и скучно, и графиня быстро пошла на поправку.
Явившийся ее навестить лорд Джафит против ожидания застал бывшую подопечную розовощекой и похорошевшей от вынужденного безделья. Джона в теплой пижаме и пушистых носках лежала на животе поверх покрывала с дамским романом в руках и уплетала за обе щеки рогалики с маслом. Каждый раз он дивился – словно не было последних восемнадцати лет. Все те же четыре черные косы, до отвращения похожие на толстых раскормленных змей, разбросанные по плечам, упрямое выражение лица и неизменный браслет на хрупком детском запястье. Грудь стала пышнее, а в остальном – никаких изменений. Эту девочку лорд Джафит уже один раз удачно выдал замуж.
– Моя драгоценная леди Алэйа.
– Орик!
Обнялись по-родственному – щека к щеке, доверительно, почти с нежностью. Словно расстались не два месяца назад, а целых два года прошло.
Порой он искренне жалел, что Джона ему не дочь. Серьезно. Для диллайн нежнейшая любовь к шуриа почти извращение, что-то недостойное и противоестественное, но как ни крути, а факт остается фактом – лорд Джафит привязался к маленькой графине всем сердцем. И, что удивительно, она платила полнейшей взаимностью.
– Прости меня, сокровище мое, но раньше никак нельзя было. Сама понимаешь, служба государственная.
– Сводничество, ты хотел сказать, – усмехнулась Джона, делясь по-честному последним рогаликом с другом.
– Фи! Грубая и дерзкая малышка – вот ты кто такая.
Смех смехом, а официальной обязанностью Орика было подыскивать мужей для имперских невест – девушек и женщин, оставшихся без покровительства семьи, и жен – для неприкаянных юнцов. Занятие крайне почетное и фантастически доходное. Ныне, в век показной строгости и скромности, лорд Джафит ограничивался золотыми часами и несколькими роскошными перстнями. А вот век назад, когда уважающий себя мужчина не смел из дому выйти без серег, дюжины колец и двух-трех браслетов, Орик мог себе позволить любое украшение, какое только можно купить за деньги. Ростовой портрет в его гостиной был тому свидетельством – у юной графини чуть дар речи не отнялся, когда она увидела этого сияющего каскадами самоцветов вельможу на полотне. «О! Вы были императором?» – наивно спросила Джона, навсегда покорив сердце лорда Джафита.
– Ты уже получила приглашение, дитя мое? – перешел сразу к делу Орик.
Не в обычаях диллайн ходить долго вокруг да около. Опять же, время – деньги. Время императорского брачного агента – очень большие деньги.
Женщина небрежно кивнула в сторону зеркального столика, заваленного корреспонденцией.
– Очень любезно с его стороны.
– Прекрасно. И, разумеется, ты пойдешь. Его императорское величество жаждет видеть тебя замужем, чтобы раз и навсегда решить проблему с землями Янамари. Я уже подобрал несколько достойных кандидатов.
Лорд Джафит выложил перед Джоной пять аккуратных папочек, завязанных яркими ленточками.
– На твой выбор, дитя мое.
«У, совиное отродье! Ты гляди, навострил когти, на чужое примеряется », – проворчал невидимый дух.
«Ревнуеш-ш-шь?»
Ролфи есть ролфи. Сами не будут есть, но и другим не дадут. Порода у них такая.
Пока Джона увлеченно рылась в документах, бегло просматривая описание внешности кандидата подробнее останавливаясь на отчетах о его финансовой состоятельности и еще тщательнее изучая встречные предложения потенциального жениха возможной невесте, Орик рассказывал о том, о чем не написано в его досье. О политических пристрастиях этих достойнейших мужей.
– Виконта Эрэйса Балтида ты должна знать, он из числа умеренных протекционистов. Наш первый кандидат – Кинью – его средний сын. Он придерживается весьма и весьма либеральных взглядов.
Знаем, знаем, такого болтуна еще поискать!
– О! Даже так? И на место шуриа в жизни общества?
Лорд Джафит сделал очень круглые глаза и в притворном смущении скосил зрачки к переносице.
– Джона, детка, тебе не стыдно?
Говорить о шуриа в приличном обществе считалось дурным тоном, граничащим с откровенной непристойностью. С таким же успехом можно громогласно испортить воздух в каком-нибудь светском салоне.
– Понятно, – буркнула графиня. – Кто у нас там еще есть?
– Хилдебер Ронд, баронет из Ерреа, молодой человек с хорошим доходом.
– И все?
– Пару раз он нелестно отозвался о тиве Хереварде и эсмондах. Насколько я понимаю, очень впечатлен вашими с Гарби подвигами. И он… хм… в твоем вкусе.
– То бишь похож на Бранда?
Улыбка у диллайн всегда имеет несколько смыслов, и только самое простое толкование предполагает обыкновенное выражение эмоций. Джоне всегда нравилось наблюдать за сложным процессом ее появления на лицах Первых . Сначала Орик плотно сжал губы в точку, а потом медленно растянул уголки. Получилось зловеще, но, безусловно, очень обаятельно.
– Нет, но Хилдебер происходит из того же клана. А Дхел Верд не забыли твоего участия в вендетте. В нынешнем твоем положении это большой и существенный полюс, не забывай, дитя мое.
Это верно. Они таких вещей не забывают и ценят хорошо исполненную месть.
– В целом же молодой Ронд старается держаться в тени.
– Насколько он молод? – на всякий случай уточнила Джона.
– Всего лишь вдвое старше тебя. Он здоров, полон сил, образован и не полезет на рожон, как Бранд. Ваши с ним дети унаследуют земли Ерреа.
«Вот только детей мне и не хватало. От молодого и здорового», – мысленно буркнула шуриа.
«Да уж знаем мы, от кого тебе дети потребны. Подстилка ты диллайнская!  – возопил дух ролфи. – Ни стыда, ни совести у тебя! »
Он еще долго что-то орал из-под потолка, кляня природную неверность подлого змеиного племени, но Джойана его не слушала. Пускай себе!
– Ерреа – это прекрасно, – уклонилась от прямого ответа будущая невеста. – По крайней мере, там тепло. Кто дальше? – Она раскрыла папку, перевязанную ярко-алой ленточкой. – Жозеб Мендия, магнат и владелец семи ткацких фабрик… Так, так… О! Годовой доход! Великолепно! Нет! – вдруг взвизгнула графиня и добавила под аккомпанемент зубовного скрежета призрака: – Орик, помилуй, он же на три четверти ролфи! Какая гадость!
– Зато полностью разделяет твои политические убеждения, мечтает о низвержении власти эсмондов и все такое прочее, – легко парировал лорд Джафит. – Тебе с ним будет о чем поговорить.
Каким чудом в Орике сочеталась диллайнская кровь и самая искренняя вера с редкостным вольнодумием, Джона никогда не понимала. К эсмондам он тоже особой любви не питал. Хотя должен был и чтить, и внимать без сомнений.
– Мендия даже не благородного сословия.
– Зато богат, как Священный Князь, и не будет настаивать на рождении наследника, у него уже своих хватает.
– От пятерых-то жен? Да уж.
– Джона, не ставь человеку в упрек его же несчастье. Женщины умерли при родах, тут ничего не поделаешь, – развел руками Орик. – Зато осталось четверо сыновей, которых господину Мендии более чем достаточно. Он будет счастлив твоим титулом и никогда не попрекнет Идгардом.
Существенное уточнение и очень серьезный аргумент в пользу кандидата. Со своей стороны графиня Алэйа сделала все возможное, чтобы малыша можно было считать сыном Бранда. Но верили далеко не все. Аластару же она солгала, причем так вдохновенно, что он даже не усомнился.
– Над кандидатурой Жозеба я… и Его Императорское Величество настоятельно рекомендуем хорошенечко подумать. К тому же он – красавец. Правда-правда. Белокур, зеленоглаз и узкобедр. Что еще потребно взыскательной леди?
Циничный насмешник не мог обойти в разговоре стороной модную тему идеала мужской красоты, выпестованного еженедельными иллюстрированными журналами для дам. Синтафским прелестницам предписывалось останавливать свой взыскательный взор на юношах субтильных, длинноволосых, бледных и страдающих.
– Заманчивое предложение, ничего не скажешь, – слегка обиделась Джона. – Мало того что ролфи, так еще и низкого сословия. Впрочем, я подумаю, обязательно подумаю. Говоришь, у него семь фабрик? Звучит заманчиво.
И они оба знали, что никто думать не собирается ни единой секунды, но надо же честно ответить императору: мол, невеста взвешивает все «за» и «против», почти уломал на Жозеба Мендию, и вообще, надо дать молодой вдове время с мыслями собраться.
– Имена оставшихся двух тебе, милое дитя, ни о чем не скажут, но их стоит увидеть своими глазами. Лорд Артизар и его кузен Бидэйн Колми в числе приглашенных на бал.
Спрятав за большим носовым платком не только красный нос, но и смущение, Джона как бы невзначай полюбопытствовала:
– А кто еще будет?
Орик мысленно прикинул, кого конкретно имеет в виду леди Янамари, задавая подобный вопрос. И пока шуриа изображала из себя невинность и хлопала длинными прямыми ресницами, лихорадочно соображал, как заманить на Весенний бал досточтимого Жозеба Мендию, чтобы и Джоне показать, и не привлечь внимания многочисленных охотниц на чужих женихов.
– Да практически все. Мало кто захочет пропускать столь важное мероприятие.
– Замечательно.
«Блудница! Позорница! Змеища! » – вопил прапрапрадедушкин дух, которому леди Янамари дала полюбоваться своими планами на предстоящую встречу на балу. Благо, императорский дворец велик, и мест для уединения там превеликое множество. Некоторые темы следует обсуждать наедине и без свидетелей.
Весенний бал – это то место, где надо смотреть вокруг внимательно и запоминать, кто с кем завел невинный разговор, чей набор драгоценностей пополнился новым экспонатом и в какую цель направлены ядовитые стрелы злословия. Здесь определятся новые фавориты и завяжутся новые знакомства. Поглядим на женихов, выберем лучшего, потанцуем, пересчитаем уцелевших соратников, проверим на крепость нервы Его Императорского Величества. Да мало ли чем можно заняться долгой апрельской ночью? Нет, Весенний бал пропускать никак нельзя. И, кроме всего прочего, там будет Аластар.
Риск обостряет чувства до крайнего предела, опасность щекочет нервы обоим соучастникам, но кровь уже подожжена притворно-безразличным взглядом, брошенным как бы вскользь, а под кожей тонкими змейками растекаются ручейки неутоленного желания. А потом… бесшумная битва в кромешной тьме заброшенного покоя, в которой все победители и все побежденные. Что и говорить, из трех веков опыта и самоконтроля и трех десятков лет обреченности получается обжигаюший коктейль, чреватый тяжким похмельем.
«Шлюха! » – торжественно провозгласил призрак откуда-то с люстры.
«Спорить не буду – ты у нас главный специалист по шлюхам».
Бедному лорду Джафиту пришлось звать слуг, чтобы подкинули поленьев в огонь, – так резко похолодало в будуаре.
– А у баронета из Ерреа в имении отопление оборудовано по самому последнему слову техники – центральное. Воду нагревают в одном подвальном котле, а потом она через дом идет по трубам.
Орик не был бы императорским брачным агентом, если бы перестал без устали расхваливать кандидатов. Наверняка во всех красках расписывал достоинства леди Янамари: какая она очаровательная и остроумная собеседница, сколь изысканно воспитана, не забывая упомянуть об изящном телосложении, нисколько не помешавшем удачному деторождению. Одним словом, кушает мало, а приданого за ней отойдет изрядно. Надо брать!
И нечему тут удивляться. Брачные узы – это деловая сделка, где верный расчет может принести значительную прибыль, и наоборот, промах повлечет за собой серьезные убытки для обеих сторон.
– Останешься со мной отобедать? Сегодня у нас жаркое из молодого барашка со спаржей. Троер расстарался в честь открытия сезона. По рецепту моей маменьки.
Лорд Джафит колебался совсем недолго. Если уж шуриа что и умеют готовить, так это баранину. На их убогом острове только овцы и водятся.
– Я крайне признателен, сокровище мое. С огромным удовольствием, – улыбнулся он, плотоядно щурясь, отчего казалось, будто меж полуприкрытых век течет золотой расплав.
С этими диллайн никогда не поймешь, кем они больше хотят перекусить – сытным обедом или тобой.
– Только без фокусов с подливанием приворотного зелья, договорились? – шутливо предупредила Джона.
И в этой шутке была только маленькая часть шутки. Орик ее, разумеется, любит как родную и души не чает, но мы же не знаем, что именно ему приказал наш добрый и милостивый император, верно?
– Ты хочешь обидеть старого друга, душа моя?
Воистину, лорд Джафит гордился своей работой в этот миг как никогда прежде. Это ведь он надоумил Бранда Никэйна обратить внимание на графиню-шуриа, уговорил составить брачный договор настолько деликатно, чтобы клюнула самая пугливая юница. А уж кто может оказаться опасливее, чем проклятая ? Бездонная память диллайн хранила давний разговор со счастливым мужем и отцом спустя три года после обряда. На одном из приемов у императора лорд Никэйн показал глазами на шествующую в танце супругу, чьи щечки разрумянились, глазки богомерзкого цвета сияли, а фигурка приятным глазу образом округлилась в нужных местах, и сказал: «С ней весело». В его устах то была высшая похвала женщине.

Далее дни пошли своим чередом – в основном в тщательном изучении кандидатов в женихи и чуть в меньшей степени – в подготовке к балу. Модистка леди Янамари изловчилась соорудить за столь короткий срок малиново-красное платье с юбкой, расшитой искусственными цветами и листьями, подобрав плотный шелк самого холодного тона, чтобы выгодно оттенить цвет кожи. Низкий вырез декольте – дань желаниям императора видеть вокруг исключительно красоту женских форм, расшитый золотой нитью роскошный теплый палантин, чтобы не замерзнуть до состояния ледяной статуи, и диадема с ожерельем – специально для женихов. Графине Джойане есть что предложить в обмен на покровительство для себя и младшего сына. Возможно, и Аластар что-то дельное присоветует.
На следующее утро после бала открывался тот самый важный аукцион, на который был выставлен дом государственного преступника Лердена Гарби. Камердинера пришлось заслать в контору устроителя, чтобы он зарегистрировался как представитель графини Янамари, а заодно разведал обстановку.
– Посмотришь в список очень внимательно и, если увидишь знакомые имена, запомни их.
– Знакомые? Это какие?
Вообще-то Арану цены нет, ибо – предан, исполнителен и аккуратен, но тугодум из тугодумов. Впрочем, а зачем личному слуге резвый ум?
– Знакомые, Аран, – терпеливо объясняла Джона. – Это люди, которых я регулярно принимаю в гостях.
– У вас этих знакомых столько, что всех не упомнишь.
Э нет, дружочек, ты у меня так просто не отвертишься от сложной умственной работы!
– Барона Форвина знаешь?
– Этого, который с рыжей щетиной? А как же ж!
– Вот и отлично, – ядовито ухмыльнулась графиня. – Если увидишь его фамилию в списке устроителя, запомнишь и мне скажешь, понял?
– А вы, миледи, у него сами спросите. Может, он идти на этот аукциён и не собирается? – решил схитрить упрямый камердинер.
«Выпороть паршивца! Шкуру снять и мясо солью присыпать! »
«Тьфу, гадость какая!»
От прадедушкиных воплей у Джоны и так в голове постоянно звенело, чтобы проявлять долготерпение и благодушие.
– Аран!
– У меня глаза болят читать каракули ихних клерков, – изворачивался тот.
– Аран, я тебя выгоню. В шею, на улицу, умирать под забором, как пса шелудивого.
И выгнала бы. Многоопытный Бранд Никэйн не только прислугу выдрессировал, но и жену обучил всем приемам борьбы с нерадивостью, ленью и разгильдяйством. Обязательно выгнала бы. Непременно. А потом посередь ночи искать бы пошла вся в слезах и домой вернула, преизрядно отругав и незаметно сунув в ладонь сребрушку на непредвиденные расходы. Заметно нельзя, иначе они все начнут уходить из дому умирать под заборами, как псы шелудивые.
Как и предвиделось Джоной с самого начала, Аран посчитал ниже достоинства доверенного лица ее светлости графини Янамари приглядываться к фамилиям в списках. Лорд Джафит, ставший свидетелем хозяйского разноса, только диву давался, откуда в столь тщедушном теле взялись столь мощные голосовые связки. С другой стороны, скандал пошел на пользу Джониной внешности – разжег на ее сероватом в прозелень лице жаркий румянец. Перед балом очень кстати получилось, между прочим.
В отличие от столичных модниц, щеголявших и зимой и летом в тончайших и легчайших шмизах и поголовно пренебрегавших пальто, леди Алэйа закуталась в меха столь плотно, что только нос из капора торчал.
«Змеюка хладнокровная , – напутствовал ее злоязыкий призрак. – Гляди, хвост голый не отморозь ».
Какой все-таки заботливый пращур попался, даром что мертвый, негодяй.

К удивлению своему, Джона не знала, куда деваться от неожиданного трепета. Словно вернулась назад, в прошлое, прежней девочкой-дикаркой, превратившейся в одночасье из ненужного никому последыша – и в единственную наследницу Янамари, и в подсудимую, и в завидную невесту одновременно. Многовато всего и сразу, спору нет.
Едва только Эсмонд-Круг признал ее невиновной и выдал Оркену, как за графиню взялся лорд Джафит, ибо утонченными манерами и воспитанием юная шуриа, мягко говоря, не блистала. Отец Элишву, ее мать, в свет вывозил нечасто, а та не отягощала себя родительскими наставлениями. Ее девизом было: «Жизнь – это праздник!» – а настоящий праздник ограничений не подразумевает, верно?
Но маленькая шуриа доказала большому диллайн, что способна за несколько месяцев научиться говорить как леди, держаться как леди и вести себя как леди. Одним словом, на такой же Весенний бал, только семнадцать лет назад, Джону точно так же вез лично лорд Джафит. Мода была иная – юбки пышнее, яркие шарфы на поясе, большие шляпы с лентами на высоко взбитых волосах, а все остальное – то же самое. Да! Император тоже был иной. Атэлмар Седьмой, имеющий к Атеэйлмару Первому Эмрису столь отдаленное отношение, что будь они простыми смертными – уже давно и за родню не считался бы. К слову, Восьмой по счету Атэлмар Вайерд Ол-Асджер, то бишь нынешний Святой Идвиг, вообще произошел от побочной ветви императорской фамилии, и его права на синтафский трон очень и очень сомнительны, даже ему самому. Хотя… диллайнской крови в нем значительно больше. Что ни говори, а эсмонды сложа руки не сидели, они несколько веков планомерно вытравляли ролфийское наследство княжны Лэнсилэйн.
Думать о кровнородственных связях перед балом – означает наживать себе головную боль, а у Джоны и так имелось о чем поразмыслить. Например, о том, что дорога жизни отнюдь не прямая, а похожа на спираль, и люди просто обречены проходить одним и тем же путем многократно. За семнадцать лет графиня Алэйа выросла и, будем надеяться, поумнела, чтобы правильно распорядиться своей судьбой. Правда, второго Бранда Никэйна ей никогда не найти, не родился еще такой.
Но отчаиваться было тоже рановато. Посмотрим, каковы потенциальные женихи вблизи.

Грэйн эрн-Кэдвен

Хвала переменчивой Морайг, уж чем-чем, а морской болезнью дочь капитана Кэдвена отродясь не страдала. Грэйн сосуществовала с морем мирно, именно так, как и подобает островной ролфи. «Родиться со слезами Морайг в жилах» – так говорили о тех, чья кровь воистину сродни ледяным водам Мэрддин. Раскинь Глэнна по-иному свои руны в час рождения наследницы Кэдвен и окажись Грэйн мальчиком, и вовсе не «огненная голова» украшала бы сейчас ее плечо, а «морской волк» (то самое клеймо, которое злопыхатели с материка именуют «мокрой псиной»). Но – увы! – Морайг ревнива и не терпит женщин среди своих посвященных, кроме «морской» супруги Священного Князя.
Женщинам не место на палубе боевого корабля. Несколько жутких случаев, когда бешеная суть волчьего племени вырывалась из оков цивилизованности, почему-то всегда происходили на море. После одного из них, когда команда ставшего печально знаменитым брига «Клык» взбунтовалась и буквально растерзала женщину-капитана, Вилдайр Эмрис убедился, что некоторые аспекты природы ролфи не изменить никакими карами, – и категорически запретил подпускать женщин к флоту. В конце концов, возможно, что именно звериное начало, вдали от берегов просыпающееся в детях Морайг гораздо быстрее, и приносило флоту Ролэнси удачу на морях? Отважные дочери Ролэнси отличались еще и благоразумием, а потому ни одной из них и в голову не пришло оспаривать решение Священного Князя – и богов. И в самом деле, отвагу можно проявлять и на берегу. Странно, но к пассажиркам на борту своих кораблей (а если говорить откровенно, в Ролэнси все морские суда могут в любой момент превратиться в боевые корабли) Морайг не ревновала, так что Грэйн в этом отношении была совершенно спокойна. Разумеется, она знала, что к берегам Синтафа ее доставит корабль, Ролэнси не принадлежащий, ибо порты Империи были наглухо закрыты для любого судна с Архипелага. Весьма благоразумно со стороны имперцев, но доставляет массу неудобств.
В детстве Грэйн накрепко затвердила, почему отцовскую «Верность Морайг» нельзя именовать судном, и с тех пор предпочитала обо всем, что ходит по морям, говорить как о корабле, даже если он не выставляет напоказ свои пушки и носит не только прямые паруса. Томительное путешествие от скал Ролэнта до шхер пролива Гэйл в утлом баркасе, где Грэйн окончательно промокла и почти задохнулась под вонючим брезентовым тентом, длилось чуть больше четырех часов. За все это время рыбаки с баркаса не перемолвились с девушкой и полусловом, так что эрна Кэдвен весьма смутно представляла себе, а куда, собственно, ее везут. Хвала Морайг, ее, по крайней мере, не стошнило. Отцовская кровь оказалась сильнее сумасшедшей пляски по волнам на этом пропахшем рыбой и дегтем корыте.
– Прибыли, – буркнул почти неразличимый в темноте шкипер, и Грэйн высунула нос из-под тента. Справа от нее возвышался черный блестящий борт, уходящий, казалось, к самым рваным низким облакам. Борт вонял еще похуже баркаса. В свист и характерный плеск волн о дерево вплетались иные, откровенно корабельные звуки: какие-то скрипы и шелест, странные стонущие вздохи, словно дремлющий на волнах корабль ворчал во сне.
Шкипер баркаса просигналил фонарем, и сверху ответили непонятным возгласом. Грэйн поднялась, едва удерживая равновесие на шатком настиле, и схватилась обеими руками за какую-то снасть.
– Полезай наверх, и да пощадит тебя Морайг. – Рыбак скорее подтолкнул, чем поддержал девушку. Грэйн уцепилась за отсыревший фалреп трапа и поставила ногу на первую ступеньку. «Выбленка? – всплыло в голове. – Или балясина?» Впрочем, она и не надеялась припомнить все те морские словечки, которыми, как баранина чесноком, некогда была пересыпана речь отца. Право же, сомнительно было, что эрне Кэдвен когда-то в жизни могли бы пригодиться эти знания. Нога в мокром боте немедля соскользнула. Дамская обувь была не рассчитана на карабканье по волглым дощечкам в темноту и неизвестность. Грэйн стиснула зубы и упрямо поползла наверх. Нет, к таким приключениям весь ее опыт в Логгэнси подготовить не мог, но, с другой стороны… в форте Логан бывало и кое-что похуже мокрых веревок и скользких досок.
К тому моменту, как она ступила наконец-то на палубу неведомого корабля, небо в разрывах туч на востоке слегка посветлело. Этого неверного света да чуть фосфоресцирующего моря внизу оказалось довольно, чтоб Грэйн смогла определиться с типом судна… нет, разумеется, не судна, а корабля. Ибо это был корвет – не слишком большой для своего класса, но тем не менее, несомненно, корабль. Ни один из его фонарей не горел, паруса были убраны, и казалось, что ни одной живой души нет на его палубах. Если бы ролфи верили в призраков, то сейчас было бы самое время о них вспомнить. Грэйн огляделась в поисках обитателей корабля. Первоначальное впечатление оказалось ложным: они тут были, но сновали туда-сюда по палубе абсолютно бесшумно, непонятно как ориентируясь в ненастных сумерках. Опытным взглядом урожденной островитянки девушка окинула горизонт и пришла к выводу, что настоящего рассвета сегодня не будет и, вероятнее всего, непогода только усилится. Ну что ж… Если Морайг будет милостива, Грэйн суждено добраться до берегов Империи, а нет – значит, нет.
Матросы тем временем подняли ее сундук, но девушка пока так и не заметила никого, кто встретил бы ее на борту, и так и стояла неприкаянная, с сундуком у ног. Ветер раздувал пелерину ее пальто и грозил вот-вот сорвать с головы капор. Чувствовала она себя при этом – дура дурой. Косые взгляды команды настроения не улучшали, и предчувствия одолели ее вдруг самые мрачные.
– Добро пожаловать на борт, сударыня.
Грэйн вздрогнула и повернулась на голос. Прищурившись, она попыталась рассмотреть говорившего, однако даже ролфийское зрение пасовало в предутренних сумерках.
– Мое имя Яльдан Нимрэйд, капитан «Ускользающего». К вашим услугам, сударыня.
Грэйн изобразила нечто вроде книксена, похолодев от внезапной догадки. В полумраке она вполне могла ошибиться, однако имя капитана… и это характерное свистящее «с» в его едва заметном акценте… Но тут он шагнул вперед, и все сомнения развеялись. Слух и зрение не обманули эрну Кэдвен. Перед ней стоял самый настоящий, чистокровный шуриа. Первый настоящий шуриа, встреченный Грэйн за всю ее жизнь. И, судя по всему, ничего хорошего это открытие ролфи не сулило.

Каюта, выделенная Грэйн, на поверку оказалась каморкой три на четыре эдме. После того как туда втащили сундук и привесили койку, развернуться в этой тесной норе стало невозможно. Кроме койки и сундука, из удобств там имелось закрепленное в специальном гнезде ведро в углу и бочонок с… вероятно, все-таки водой, а к торчащему из потолочной балки крюку был привешен фонарь. Но девушке эта конура показалась не такой уж страшной: во-первых, она закрывалась самой настоящей, хоть и довольно хлипкой, дверью, у которой была задвижка, во-вторых, провести здесь ей предстояло всего лишь три дня, в худшем случае – четыре, а в-третьих, комнатушка Грэйн в женской казарме форта Логан отличалась от этой каюты только тем, что в форте Логан не качало. Ну, пожалуй, что и воняло все-таки поменьше. Чуткий ролфийский нос Грэйн невольно морщился от резкой смеси корабельных запахов, впрочем, довольно быстро она «принюхалась» и почти перестала обращать внимание на вонь. Есть ей, однако, пока не хотелось, равно как и выходить на палубу, куда, кстати, ее никто и не приглашал. Короткое знакомство с кораблем и капитаном убедили Грэйн, что из каюты лучше лишний раз нос не высовывать. Не то чтобы капитан-шуриа был невежлив или груб, но… При всей учтивости его обращения ролфи отчетливо почуяла некий тошнотворный запашок, словно где-то крыса сдохла. С другой стороны, особенного радушия в общении Вторых  и Третьих  никогда не было и быть не может. Но ведь этот Яльдан Нимрэйд работает на лорда Конри, несмотря на то что его «Ускользающий» носит флаг одной из Свободных Республик. Девушка не разглядела в полумраке, какому именно из государств Конфедерации принадлежал кормовой флаг корвета, то ли Идберу, то ли Эббо. Каким должен быть шуриа, чтоб не только служить лорду-секретарю эрну Конри (немного нашлось бы тех, кто не догадался бы, какая именно должность скрывается за этим эвфемизмом), но даже и родовое имя изменить так, чтоб звучало более привычно для ролфийского слуха? Ясно одно – очень и очень опасным. И сталкиваться с ним Грэйн совершенно не хотелось, особенно здесь, на корабле, где нет власти выше, чем власть капитана.
Скрип блоков и топот над головой поведали девушке, что на корвете ставят паруса. Качка усилилась, корабль застонал, где-то отчетливо зажурчала вода. Ролфийка вздохнула и сняла промокший капор, наконец-то распустив влажную косу. Пальто и капор отправились на сундук, боты пристроились рядом. Просохнуть они, конечно, не смогут, но хотя бы ноги отдохнут. Проверив, удастся ли ей быстро вытащить пистолет или скейн, эрна Кэдвен забралась в подвесную койку и почти мгновенно заснула. Все-таки за последние несколько дней она порядком устала, а впереди… одни только Локка и Морайг знают, что именно ждет Грэйн впереди.

Похвальное намерение не высовывать носа из каюты Грэйн удалось осуществить лишь отчасти. Первые сутки на борту «Ускользающего» (вот кем надо быть, чтоб так назвать свой корабль? Только скользким змеем-шуриа, покарай его Морайг!) она благополучно проспала, выныривая из тяжелой вязкой дремы лишь для того, чтоб глотнуть затхлой воды из бочонка и сгрызть сухарь из благоразумно прихваченного с собой запаса. Даже позывов воспользоваться ведром не возникало. Но рано или поздно сделать это придется – ролфи выносливые, но все-таки не железные! – и тогда признаки жизни в каюте станут очевидными для тех, кто за ней следит. А за ней внимательно следили – волчье чутье, обостренное опасностью, прямо-таки заходилось беззвучным криком. Грэйн кожей ощущала постоянный внимательный взгляд – не враждебный и не дружелюбный, просто… никакой. Так змея следит за добычей. Ни движения, ни эмоций – только чуждый ледяной взгляд, парализующий волю. От юта до бака, а также – от киля до клотика «Ускользающий» провонял шуриа, и находиться в этом гадючьем гнезде было невыносимо. А источник шурианской заразы терпеливо и молча ждал, пока Грэйн не выдержит и выйдет сама.
Желает померяться терпением с ролфи? Ну что же… Есть кое-что, так до конца и не понятое врагами детей серебряной Морайг. Все эти живущие одним днем шуриа и одержимые фанатики-диллайн за века битв и владычества сумели узнать волчье племя хорошо, очень хорошо, но все-таки не настолько, чтоб теперь какой-то недодавленный аспид мог спокойно манипулировать волчицей-ролфи. Есть нечто превыше всех страстей и знаменитого самоконтроля. Приказ вожака. Вилдайр Эмрис повелел, чтоб Грэйн добралась до Империи и осуществила задуманное. Значит, Грэйн доберется и осуществит. Даже если это будет стоить ей дорого, очень дорого… В конце концов, предкам, вынужденным столько веков подчиняться диллайн, именно подчиняться, а не делать вид, было гораздо труднее. Жизнь одной из Стаи Священного Князя стоит не больше, чем горсть снега в середине января. Погибнет она, и на след добычи встанет другой охотник. А значит… Когда не в силах победить, обмани, склонись и дожидайся своего часа. Только мертвый побежден навсегда. 

Джойана Алэйа Янамари

Весенний бал из года в год, из века в век проводится в один и тот же день, с тщательнейшим соблюдением церемониала, ибо традиции диллайн незыблемы. Каждый шаг Императора строго выверен, каждое слово заучено наизусть, учтена любая деталь. И что бы ни случилось, даже упади на землю все три луны сразу, Святой Идвиг глазом золотым не поведет в сторону, шествуя меж двух шеренг придворных и гостей. Мужчины склонят головы, женщины присядут в глубоком реверансе, прижимая к груди веера. Атэлмар проплывет белоснежной лодкой по фарватеру невидимой реки с паркетным дном меж пестрых, блистающих берегов своих подданных. И даже если Его Императорское Величество соизволит заметить графиню Янамари, то вид подаст, только когда официальная часть закончится. То бишь не раньше чем через полчаса. Целых тридцать минут, вырванных из жизни и отданных в жертву диллайнской монументальности. Пока Атэлмар нараспев произнесет все положенные традицией речи, весь раздувшийся от собственной важности, пока тив Херевард донесет до ушей подневольных слушателей крохи божественной мудрости, до которой никто так и не дорос, пока все исполнятся благодати, шуриа успеет заснуть, увидеть сон и проснуться. Жаль только, нет у детей Шиларджи на самом деле третьего века, чтобы затянуть им глазное яблоко и отрешиться от происходящего вокруг, не смыкая глаз.
Аластара Эска нет – можно дремать.
Зато его законная, эсмондами данная, единственная и неповторимая супруга – тут как тут. Леди Лайд Дагманд, графиня Эск – статная, высокая, пепельноволосая, с медовыми глазами и губами сочно-яркими, стояла как раз напротив, через проход. На Джойану она тщательно не смотрела, стараясь изо всех сил хранить на точеном лике выражение крайнего равнодушия ко всему миру. И у нее прекрасно получалось.
Чего не отнять у диллайн – так это умения сохранять безмятежное спокойствие. Никогда не поймешь, что у них на уме. Холодный взгляд, легкая улыбка на устах, мягкие интонации в голосе и скупая точность движений завораживают и убаюкивают. Ведь все хорошо, все тихо. Они кажутся самыми мирными и безопасными существами на свете. Так и хочется коснуться теплой кожи или густых волос. Но там, в глубине, за толстым пушистым слоем перышек-иллюзий живет отважный воин и беспощадный враг со стальными когтями и тонким расчетливым умом. Достаточно единственной провокационной фразы, чтобы диллайн явили свою истинную сущность ночных охотников за беспечной дичью.
«Если в ночной тиши ты не слышишь ни единого шороха, значит, ты слишком громко дышишь, – сказал как-то Аластар и, помолчав, добавил: – Если ты не чувствуешь опасности, это не означает, что ее нет».
Леди Лайд могла не сомневаться, что муж ей неверен, ведь он никогда не скрывал своего пренебрежения к супружескому ложу, но поймать его на горячем – задача непосильная. За триста лет в любом деле можно достичь заоблачных высот, тем паче в искусстве маскировки. А возобновив после смерти Бранда их с Джоной связь, Аластар воистину рисковал головой. И недовольство жены – последнее, что его волновало. Вот эсмонды… С ними шутки шутить гораздо опаснее. Князю крови диллайн вообще-то даже смотреть в сторону шуриа возбранялось, не говоря о том, чтобы с ней спать.
– Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами, миледи.
– С огромной радостью!
Баронет из Ерреа оказался очень мил, отвлекая Джону от тревожных мыслей. И рука, обтянутая белоснежной перчаткой, тверда, словно доска, как у всякого страстного любителя фехтования. А он ничего – обаятельный. И у него в доме новейшее отопление.
Скользя в танце с Хилдебером Рондом, обмениваясь с ним ничего не означающими любезностями, Джона то и дело ловила на себе внимательные взгляды леди Лайд. Очень спокойные и умиротворенно-равнодушные. Точно Аластарова женушка примеривалась, как бы половчее вонзить когти в горло леди Янамари.
Они были ровесницами. Они даже замуж вышли в течение одной недели: Джона – за Бранда Никэйна, Лайд – за Аластара Дагманда. И более сходства между двумя женщинами не имелось никакого. Никогда и ни в чем.
Рождение леди Лайд планировалось эсмондами двести лет с единственной целью – сочетать ее с Эском, чтобы их сыновья унаследовали великую силу волшебства диллайн и стали могущественными священниками-магами. В подробности Аластар не вдавался, но Джоне все равно не забыть свирепой ненависти в его взгляде и голосе, когда он рассказывал об этой истории.
«Они управляют моей жизнью. И я ничего не могу сделать. Ничего!» – выплюнул он через силу.
Тот, для которого не существует никаких препятствий в достижении любой цели, он же – глас истины для родни и божество для своих вассалов, чьему слову непокорны только солнце, луны и Император, обязан склониться перед безраздельной волей Эсмонд-Круга – скопища одержимых силой и властью мужчин и женщин. Это – непереносимо! Только не для Аластара Эска!
– Это было несказанное удовольствие, леди Джойана.
– И совершенно взаимное, милорд.
Пожалуй, еррейский баронет – фаворит. Только не надо думать, что мягкая полуулыбочка на устах графини-шуриа и ее томно опущенные веки помешают ей обозреть остальных претендентов. Остальные Хилдеберу Ронду и в подметки не годятся. А на Жозебе Мендии – человеке и владельце семи фабрик – лорд Джафит и Его Императорское Величество пусть сами женятся, раз им так по душе его зеленоглазость и узкобедрость.
– Не подарите ли свой танец злейшему врагу, моя леди?
А вот и тив Херевард. Легок на помине. Как это водится у диллайн, подкрался эсмонд бесшумно, заставив Джону вздрогнуть от неожиданности:
– Извольте.
«Если сию минуту на нас не смотрят все пять сотен пар глаз, я съем свои туфли», – думала графиня.
– Решили прослыть эксцентрической личностью? – усмехнулась она.
Высший иерарх Эсмонд-Круга, танцующий с шуриа, – это, знаете ли, что-то нездоровое. Тив Херевард, опустившийся на одно колено перед леди Янамари, приглашая ее к танцу, рискует приобрести репутацию человека с причудами. В его-то годы!
– Будем считать, я сегодня в легком душевном расстройстве.
Джона изогнула стан в поклоне и подала руку, сквозь перчатку чувствуя, как горячи его пальцы. Что верно, то верно, с диллайн не замерзнешь.
– Страдания души облагораживают, разве не так?
Чтобы видеть его глаза, следовало бы высоко задирать голову, все-таки тив выше на целый локоть.
– Воистину удивительно слышать эти слова из ваших уст, – шепнул Херевард.
Кто бы мог подумать, что столь массивное тело способно так легко скользить в летящем танце. Нога эсмонда выходит вперед и стелется над полом, едва касаясь его носком, затем легкий подскок на левой ноге и еще один с добавлением правой. Великие Духи, кто бы мог подумать! Для святого наш ревностный хвалитель Предвечного довольно неплохо танцует. Раньше он никогда не опускался до столь легкомысленного развлечения. Ужели решил сделать исключение ради разговора с Джоной?
– О да! Ваши подозрения ранили мое нежное сердце, эсмонд-тив.
Дамы образовали внутренний круг и, взявшись за руки, поплыли, едва касаясь зеркального паркета атласными туфельками. В том числе и леди Лайд, которая танцевала в паре с маршалом Вилхердом. Ей шел сиреневый атлас шмиза и неброские жемчуга. Красивая женщина, жаль, что дура.
В это время кавалеры двинулись в противоположном направлении, предоставив Джоне возможность уловить подозрительную взаимосвязь – все они до единого принадлежали к подконтрольной Эсмонд-Кругу партии.
«Окружают!» – трепыхнулось в легком испуге сердце.
Надо было видеть, как они все смотрели на Джойану. Если бы взгляды уподобились ножам, то леди Янамари нарезали бы тоненькими полупрозрачными ломтиками. Как принято подавать семгу.
Пары снова воссоединились для последующего променада.
Повернуться друг к другу левыми плечами, бесстыдно встречаясь глазами.
– Смею вас уверить, моя леди, подозрения более чем обоснованны. Вы же не станете отрицать, что у Лердена Гарби имелось нечто, ему не принадлежащее?
Левую руку придется задрать высоко, чтобы положить ее на правое плечо тива. И заодно прижаться грудью к его груди. На рослых диллайн маневр действует безотказно, ведь тогда открывается лучший вид из тех, которые Джона способна предоставить мужскому взгляду. Жаль, реакцию можно только почувствовать.
– У меня нет привычки брать чужое, тив Херевард.
Рука мужчины, лежащая на ее талии, стала тяжелой, а пальцы вонзились под ребра. Больно, и очень неудобно кружиться друг вокруг друга маленькими шажочками. Пришлось прыгнуть эсмонду на ногу и впиться когтями в плечо.
– Вы, должно быть, часто думаете о смерти, Джойана, и совсем ее не боитесь? Вам не обидно, что проклятие легло на ваши плечи без всякой личной вины? Вас не душит зависть?
– Боюсь. Как же ее не бояться? – легкомысленно улыбнулась женщина. – Но я привыкла воспринимать эфемерность своей жизни как плату за удивительный дар чувствовать острее и радоваться каждому дню сильнее остальных смертных.
Легкий прыжок в жестких, если не сказать жестоких, объятиях эсмонда, словно единственный способ сказать: «Я живу сейчас и сегодня. И мне хорошо. А дела будущего – это ваша проблема».
– Ах, какая неожиданность! Мы – первая пара.
И точно! В затылок дышит леди Лайд – с выражением на лице, которое бывает у кошки, добравшейся до воробьиного гнезда: впереди множество приятных минут и полный желудок.
«Сытая леди Дагманд, кого ты скушала сегодня?»
Диллайн и шуриа вели колонну танцующих через центр бального зала – зрелище, о котором будут рассказывать еще полгода при каждом удобном случае. Маленькая щуплая женщина насмешливо улыбалась своему партнеру:
– Вы просто не знаете, что теряете, оставаясь тем, кто вы есть. Вы, все вы слепы и глухи. Как зрячий и слышащий может завидовать ущербным, тив? Хотя не скрою, плата чрезмерно велика.
Немного горделивой надменности никогда не помешает. Диллайн сами любят продемонстрировать несгибаемость под ударами судьбы, между прочим. Почему же шуриа нельзя? Только потому, что всем кажется, будто вымирающий народ должен состоять из ничтожных слабаков? Вот уж нет.
Дойдя до конца зала, колонна распалась на две, которые выстроились в шеренги напротив друг друга.
– Стать бестелесным духом, не познать никогда божественной благодати, не обрести покоя вечного? Увольте, миледи! – фыркнул эсмонд. – Лучше я останусь тугим на ухо слепцом.
Джона и Херевард прошли под руками графини Эск и маршала – нырнули в «воротца», чтобы затем стать «воротцами» для других танцоров.
– Вас никто не приглашает испробовать на себе участь шуриа, так что беспокоиться не о чем. А я не претендую на вашу благодать.
– Очень жаль.
– Хотите спасти мою душу, Благословенный Святой Тив?
– А она у вас есть, леди Янамари?
Хорош-ш-ший вопрос.
Следующий танец придется пропустить. Кто же осмелится приглашать в тур, когда рядом высится сам Благословенный Святой Тив? Дураков нет.
– А как же иначе? – рассмеялась Джона. – Такая же, как у вас. Живая. И, кстати, за тысячу лет можно бы уже научиться оскорблять по-настоящему. Теряете хватку?
Тив невозмутимо пожал плечами:
– Пытаюсь выяснить причину вашего упрямства. Только бездушное существо способно так пренебречь выгодным предложением и собственной безопасностью. Или вы надеетесь спрятаться в новом браке, за спиной нового мужа?
Леди Янамари вскинула вопросительно бровь и уставилась на собеседника немигающим, воистину змеиным взглядом.
– Тив, я ищу покровительства нового супруга не столько по собственной воле, сколько исполняя настоятельное пожелание Его Императорского Величества. Спросите у лорда Джафита, если необходимо.
– Разумеется, ваш избранник будет придерживаться тех же политических взглядов…
– А что тут такого? Это логично! Всего приятнее, чтобы рядом был единомышленник.
– Ваша логика безупречна. Именно поэтому меня интересует наследство Лердена Гарби. Разве не за ним вы приехали в Санниву?
– Я приехала на Весенний бал, Благословенный. Вы не представляете, как скучно сейчас в Янамари-Тай. Кошмар! Впрочем, вы-то знаете. Не так ли? От преподобного Удаза.
– Он передал мне ваш воздушный… презент, – хмыкнул Херевард.
– Как это мило с его стороны.
Интересно, как это – тысячу лет видеть в зеркале свое лицо изо дня в день, видеть одни и те же сны, столетиями вспоминать о погибших, хранить тайны? В одном Джона не сомневалась – с каждым годом, тем паче с каждым веком все меньше и меньше хочется расставаться с жизнью. Так сказать, входишь во вкус.
– Я вам не верю.
– Воля ваша, Благословенный. Все меняется – когда-то вы мне поверили, теперь – нет. Не в моих силах убедить вас. Можете обыскать мой дом здесь, в Санниве, в Дэйнле и даже в Янамари-Тай, где угодно…
– Мы уже обыскали дом лорда Гарби. И ничего не нашли. Следовательно, его бумаги у вас.
Джона до боли сжала челюсти, чтобы не рассмеяться. Ай да Лерден! Умудрился все-таки спрятать свое главное «сокровище».
– Велики…й, – женщина осеклась под пронзительным взглядом священника-мага, не любившего поминание духов всуе. – Йон Великий! – быстро нашлась она, благо диллайн ловко переиначили в свое время богов покоренных ими народов в предстоятелей  своего бога. – Ну, у вас и логика, тив Херевард. Лерден никогда бы не стал хранить что-то ценное у меня, тем более у шуриа, у той, кто почти всю жизнь находится под пристальным вниманием Эсмонд-Круга. Лерден Гарби никогда не стал бы делиться чем-то ценным. Ни-ког-да!
– А этот чуднóй знак с эшафота?
«Ух ты! Догадался? Как мило».
– Мы были очень близки, тив. Душевно близки. Странно было бы не попрощаться. Все-таки расстаемся навечно.
– Ваш младший сын от него? – быстро спросил Херевард.
Сказать «да» было очень соблазнительно, но крайне непредусмотрительно. Все равно что собственными руками вложить оружие против себя в руки Эсмонд-Круга. Клан, из которого происходил Гарби, мог захотеть получить единственного наследника своего родича. А не захотел бы сам, эсмонды заставили бы. Они могут… наставить на путь истинный.
– Нет, не настолько близки. Дурной тон – заводить роман с политическим союзником. Добром такая связь не закончится, – не скрывая снисходительной насмешки, ответила Джона. – Считаете, если я живу всего лишь четвертый десяток лет, то глупа, точно обуянная желаниями юница?
– Помнится, я в таком же возрасте был не настолько разборчив и рассудочен.
– Вы и сейчас не очень-то… разборчивы.
Они обменялись понимающими взглядами.
Следующий танец предполагал смену партнерш, и на него в бальной книжечке Джоны был записан тот самый зеленоглазый красавчик Мендия. Он очень кстати крутился рядом, не решаясь перебить разговор эсмонда. Графине Янамари пришлось пустить в ход старый трюк со стрельбой глазами, чтобы один догадался об окончании беседы, а второй проявил решительность, достойную не только хозяина фабрик, но и воспитанного кавалера.
Правда, получив возможность поддерживать женщину за талию, зеленоглазый фаворит Джафита тут же попытался огладить возможную невесту на предмет мягких изгибов. Его ждало суровое разочарование – в традиционном понимании изгибы у Джоны отсутствовали, а присутствовали исключительно угловатости, свойственные телосложению шуриа. Жозеб Мендия страдальчески поморщился, но желание сочетаться браком с высокородной дамой пересилило естественное для мужчины огорчение.
«Ничего, дружок, перетерпишь. Ради графини не только можно, но и дóлжно. Кое-кого все устраивало и устраивает», – мысленно съязвила шуриа, подразумевая свои скромные телесные достоинства.
Танец снова свел леди Дагманд и леди Янамари вместе, но Джона уже не обращала внимания на соперницу. Ее разум ликовал, озаренный внезапной догадкой. Скорее всего, эсмонды искали архив с помощью одной только магии, свято убежденные в том, что перед силой их Предвечного не устоит ни один тайник. А Лерден, умница Лерден их надул, как заезжий мошенник деревенских простаков, предложив угадать, под какой из трех скорлупок спрятан шарик.
Как же все просто. Осталось только руку протянуть.
Джона сладко улыбнулась леди Лайд и в очередной раз пожалела об отсутствии на балу Аластара. Как славно они отпраздновали бы очередной щелчок по носу тиву Хереварду. Эх!

Джойана Алэйа Янамари

«Ты мне… ты всю жизнь мне испортил, жареный пес», – мрачно сообщила Джона духу и, не раздеваясь, свалилась на кровать. Последний бокал вина оказался лишним.
«Что, кобелей собиралась в дом привести? »
Воздух буквально пах прадедушкиным ехидством, и более всего оно напоминало чуть приторный аромат розового масла.
«Я – свободная женщина! А этот… как его… ну этот… Роск… Ройс… Хелеворд Рогс… он мне почти жених… Надо же опробовать этого… как его…»
«Шлендра голохвостая! »
Джона расстроилась, обиделась на подобную несправедливую характеристику и хотела было заявить решительный протест, а также напомнить, что всегда была верна Бранду, пока он был жив, по крайней мере. К тому же при чем здесь хвост? Но хмель одержал победу над хрупким женским организмом и унес графиню в объятия сна. В нем виделись заснеженные холмы, романтично серебрящиеся под светом Хелы – Белой Волчьей Луны, меж которыми брела сама Джона по едва заметной тропе. А следом молча шла большая серая волчица. Страшно не было совсем.
Шуриа не только равнодушны к вину, у них еще и похмелья не бывает, сколько ни пей. Это было бы слишком просто – умереть пьяной, беспамятной и в счастливом неведении. Утром Джона проснулась замерзшая, чуть теплее перезимовавшей лягушки, с перепутавшимися волосами, отвратительным привкусом во рту, к тому же трезвая и злая, как тысяча бешеных ролфи. Досталось нерасторопной горничной, получил туфелькой в лоб Аран – миледи гневалась на весь мир, который откровенно желал ей недоброго.
– Дармоеды! Вы меня уморить решили! Нет, ну точно, решили до смерти заморозить! Хоть бы одна собака подкинула в камин полено, хоть бы кто одеялом укрыл. За что я вам деньги плачу, висельники? За бестолковые речи и красивые глаза?
Одна горничная распутывала локоны, другая – растирала самогоном ледяные ступни скандалящей госпожи, третья собирала в шкатулку сыплющиеся на пол градом шпильки.
– Дык, мы ж… – проблеял камердинер, не смея носа показать из-за створки шелковой ширмы.
Ах, он еще и оправдывается?!
– Что – вы? Где вы были? Под дверью стояли, ждали, когда хозяйка испустит дух от холода?
– Мы ж думали, что вы не в одиночестве в опочивальне-то.
– А с кем?!
Аран хамовато хмыкнул:
– С мужчиною. Не осмелились, вроде как.
И тут до Джоны дошло, что она разговаривала с призраком вслух.
– Аран, ты умом повредился, да? Я же одна домой приехала. Это все видели. Ты же меня до спальни провожал.
– Ну, дык, мало ли… А ну как ваш… друг сердешный предпочитает в окошко забираться?
В переводе с языка прислуги это означало: «У этих благородных господ лишь непотребство на уме. Один своих полюбовниц связывает цепями, другой сам на себя ошейник надевает. Так почему бы третьему не изображать из себя тайного покорителя девичьих спален?»
– А ну как ваша хозяйка околела бы в нетопленой комнате? – передразнила слугу Джона. – Кто б тебе на праздники по три сребрушки давал?
– Это было бы обидно, – согласился нехотя Аран. – В следующий раз дозволите в замочную скважину глянуть? – и безотчетно прикрыл правый глаз.
Женщины-шуриа – щуплые, кулачки у них – маленькие, а бьются очень больно. Особенно если любопытная прислуга пытается узнать, что князь диллайн делает в опочивальне леди Янамари.
– В следующий раз, дорогой мой Аран, я тебя точно выгоню. Ай!
Девушка, расчесывающая волосы, прыснула от смеха и дернула за прядь.
– Под забор, как шелудивого пса? – уточнил камердинер со всей серьезностью.
– Точно!
– Вы меня совсем запутали, миледи. То входи к вам, то не входи. Че делать-то?
– Пошел вон, дурак!
«Пшел вон! »
Они с призраком Эйккена выкрикнули это одновременно. Несчастный дух тоже не вынес тонкого издевательства над здравомыслием.
«А ведь если бы не ты, драный пес, то я бы этой ночью не замерзла до легкой изморози на ногах», – посетовала Джона.
Хилдебер Ронд уже почти добился приглашения полюбоваться на коллекцию старинных стеклянных скульптур, оставленную покойным супругом графини, как совершенно некстати вспомнился призрак ролфийского дедушки, добровольно занявший пост на страже нравственности своей непутевой наследницы. Возмущения и красочные сравнения призрака испортили бы всю романтику ночного свидания на корню.
«Бесстыжая девка! » – неубедительно фыркнул невидимый дух, витая где-то совсем рядом, чтобы не упустить ни малейшей детали из процесса омовения и переодевания леди Янамари.
«Было бы еще на что там смотреть. Одни мослы ».
Похоже, неупокоенный Эйккен слегка обиделся.
А Джона собиралась появиться на аукционе во всеоружии – свежей, легкомысленной и яркой, словно экзотическая бабочка. Это ведь не шуриа придумали: «Прячь за мишурным блеском золота сталь клинка, затаи яд в сверкающем перстне, а разящее слово – в патоке лести». Это мудрые диллайн постарались. Они на такие штуки мастера.
Поэтому – и пронзительно-синий бархат, и оторочка, украшенная кусочками белоснежного меха, и массивная брошь-камея, и высокая прямая шляпа с перьями. Чтобы бдительные дамы разглядывали наряд, кавалеры – грудь, а шпионы эсмондов сочли, будто графиня Янамари решила выкупить часть вещей лорда Гарби из чисто женской сентиментальности. К слову, у Лердена имелось несколько премилых вещиц, вроде вырезанных из кости шкатулок, за которые Джона решила поторговаться.
Записку от Орика Джафита она отложила в сторонку. Будем считать, что ее доставили с небольшим опозданием. Пока еще с какой-либо степенью определенности сообщить о своем выборе Джона не могла. Сначала нужно посмотреть на покупателя Лерденова дома. А вдруг с ним придется знакомиться ближе?

Погода в начале весны всегда неустойчива – то солнце сияет, то налетают темные тучи, то срывается мелкий противный дождик. Но весна есть весна, она везде и во всем. Приказав откинуть верх у коляски, Джона обрекла себя на бесконечную череду кивков и улыбок, адресованных встреченным по дороге знакомым. За последние семнадцать лет все уже привыкли к графине-шуриа, и только впервые очутившиеся в Санниве провинциалы провожали эдакую диковинку изумленными взглядами.
Ба! Так это ж шуриа!.. Ой, мамочки!.. А они еще остались? Кому сказать – своими глазами…
Синтаф медленно, но уверенно сплавлял в одном котле все населяющие его народы, даже среди диллайн чистокровных осталось не так уж и много, а шуриа так и вообще превратились в музейную редкость. Кому не повезло с происхождением, те старались на глаза особо не попадаться. Бедняжка Хилини, которую Джоне пришлось хоронить за свой счет, всю жизнь пряталась от суеверных односельчан. Слишком гордая она была, не хотела искать графского покровительства.
Джоне вспомнились собственные первые шаги в столице. Ровно двадцать пять штук – от подножки кареты до порога дверей в храмовую тюрьму Эсмонд-Круга. Она сосчитала специально. После восьми месяцев, проведенных в «Жасминовой долине», в месте, настолько же унылом, сколь и романтичном, неожиданное появление целого вооруженного отряда, известие о смерти родственников и срочный вызов в столицу на суд показались девушке настоящим фейерверком впечатлений. Одни только затянутые в одинаковые оливково-серые мундиры с серебряным шитьем офицеры сопровождения чего стоили. А впереди ждал суд эсмондов – тоже своего рода развлечение. В тюрьму Джона бежала вприпрыжку. Из окна ее узилища – уютной и чистой комнаты, обставленной специально на радость любой юной деве, открывался потрясающий вид на Санниву. Девушке давали любые книги, а если потребовалось, то и игрушки.
Забавно, но пребывание в тюрьме эсмондов Джойана вспоминала с удовольствием. А почему нет? Совесть чиста – она невиновна, каждый день происходит что-то новое: ей покупают красивые платья, книги, конфеты. К тому же возможность рассмотреть вблизи настоящих диллайн – загадочных эсмондов-волшебников – выдается нечасто. Ненасытное любопытство, свойственное всем шуриа, наконец-то получило удовлетворение. А еще в качестве представителя от светских властей за разбирательством наблюдал Тот Самый Аластар Эск. Вот оно – счастье! А вы говорите «тюрьма», «суд»! Чепуха!
– Мы приехали, миледи, – сказал негромко кучер по имени Вальк.
Джона тряхнула головой, отгоняя прочь воспоминания о… наверное, лучшем годе своей жизни. Заря юности так быстротечна. Она вспыхнет коротким сполохом неистовых чувств и надежд, чтобы угаснуть без возврата и остаться лишь в памяти. А жизнь – так хрупка, так тонка эта бесконечная ниточка, и надо торопиться, чтобы успеть оставить после себя след. Ведь никому неведомо, когда настигнет болезнь, пуля или несчастный случай – кого-то в шестнадцать, а кого-то и в двести пятьдесят. И существует ли вообще конечный срок? Никто так ни разу и не дошел до края…
– Соблаговолите вашу ручку, дорогая Джойана.
Кинью Балтид улыбался так радостно, что леди Янамари усмотрела в его улыбке скрытое злорадство. Он вчера очень боялся, что еррейский баронет – Хилдебер Ронд окажется победителем в брачном соревновании.
– Так любезно с вашей стороны, дорогой Кинью. Надеюсь, я не опоздала к началу торгов?
– Вы точны, как корабельный хронометр, миледи.
Джона и вправду не любила опаздывать, куда бы то ни было.
Благородный виконт Балтид успел даже места занять. Не совсем там, где хотелось бы, но и эти сойдут.
Для вида ознакомившись со списком заявленных лотов, Джона подтвердила свою заявку, посетовав на скудоумие камердинера, из-за которого возникла необходимость личного присутствия. Обычно дамы ее уровня на подобные мероприятия присылали доверенных лиц. Устроитель – милейший господин Лестир выразил свой восторг столь удачному стечению обстоятельств.
– Вы станете украшением нашего аукциона, миледи. Такая огромная честь для меня.
Огромная честь, говоришь? Льстец! Наглый златоглазый льстец. Разве ему неизвестно, что украшению положено быть чуть больше «диллайн»? А может быть, просто он знает что-то такое и боится? Чтобы получить веские основания подозревать господина Лестира, Джоне достаточно было оглянуться по сторонам.
– Ах ты, плут! – шепотом пригрозила она камердинеру, пребольно ущипнув его за предплечье. – Да тут вся столица собралась. Неужели так сложно было присмотреться к списку?
Даже Жозеб Мендия и тот здесь. Зеленоглазый красавчик в черном рединготе самого модного кроя расположился в первых рядах, собирая дань в виде заинтересованных взглядов дам.
– Займите свои места, дамы и господа! Мы начинаем! – объявил ведущий, призывая собравшихся к тишине. – Представляем вашему вниманию лот номер один. Великолепный мебельный гарнитур, состоящий из…
Шуриа аукционы более всего напоминали мелкое мародерство на кладбище. На всеобщее обозрение выставлялась частная, почти интимная жизнь бывшего владельца. Все эти банкетки, бюро из ореха, шелковые ширмы, шкатулки, зеркала, которые принадлежали лорду Гарби годами, десятилетиями. Что-то досталось от родителей, что-то было куплено у мастера. И в этих вещах еще долго будет жить часть души Лердена, тогда как самого Гарби больше нет.
Джоне стало грустно, но она все-таки сделала нужное количество шагов по аукциону, чтобы заполучить те самые костяные шкатулки. Теперь они будут стоять на каминной полке, напоминанием о самом безупречном мужчине Синтафа.
В это время ведущий объявил лот номер десять – двухэтажный дом на площади Роз. Стартовая цена приближалась к разумной, но, зная истинное состояние данного строения с ужасающе засаленными дымоходами, Джона сочла пожелания аукциониста завышенными. Печника, клавшего тамошние камины, следовало казнить изощренно и мучительно – мало того что труба коротковата, ее даже за скосом крыши не видно, так еще и внутренний дымоход был извилист, словно мышиная нора.
Но торги получились бойкие, цена все поднималась и поднималась. Ничего, в общем-то, удивительного – район хороший, считается престижным. Поразило, что сильнее всех азартничал Жозеб Мендия. Он же и стал победителем.
Джона в сердцах ругнулась сквозь зубы. Теперь придется все отыгрывать обратно. Преодолеть неприязнь к этому человеку, заново завязать знакомство, а возможно, и попытаться соблазнить. Последняя идея – не самая удачная. Коварная искусительница из графини-шуриа, прямо говоря, – никакая. Не той породы и экстерьера. А замуж за владельца фабрик не хочется. Ой, как не хочется.
– Вы замерзли? – участливо поинтересовался лорд Балтид. – Вам плед принести?
– Будьте так любезны, дорогой Кинью.
Приталенный редингот цвета блеклой бирюзы сидит на тощей леди отлично, но совершенно не греет.
«Убью мерзавку!» – заочно посулила кровожадная шуриа своей модистке, поскупившейся на теплую подкладку.
«Ах, миледи, но она же вас полнит!» Гадюка!
И пока виконт проявлял к даме участие, то бишь бегал за пледом, у Джоны появилась возможность понаблюдать за предметом предстоящей охоты. Красавчик, наполовину ролфи, взгляд точь-в-точь волчий, тонкие губы постоянно сохнут, и он их облизывает быстрым движением бледного языка. Стрижка короткая, волосики к гладко бритым щекам лепил, должно быть, полчаса кряду, так старался выглядеть модным. Над верхней губой – капельки пота от волнения. И так, и эдак примеривалась – ну не нравится и все! Тут ведь нужно не только умение вовремя закрывать глаза, но и опыт соблазнения, а у Джоны он был всего один. И тот случился так давно, что уже непонятно, кто и кого искусил: она Аластара – невиданной доселе искренностью, или он ее – в приступе отчаяния и в порядке тихого бунта против устоев…

Известно же, что нет такой хитрости, на которую не пойдут юные и влюбленные по уши девицы, лишь бы приблизиться к объекту воздыхания. Но Джона в свое время переплюнула всех. До сих пор стыдно вспоминать, хотя и удивляться не стоит: сидя под замком и без остановки читая романы о любви, барышня и не такое измыслит. Вопрос в другом – почему Аластар ответил на чувства? Впрочем, его безумия хватило на неделю – прекрасную и, бесспорно, изменившую их обоих навсегда. Но к тому моменту, когда ослепленная страстью, а оттого бесстрашная Джона примчалась сообщить любимому, что одарит его сыном, а заодно и предложить сбежать вместе в одну из Свободных Республик, «где они обретут свое счастье», князь диллайн успел вспомнить, сколько ему лет и что он все-таки князь, а не сумасбродный мальчишка.
Аластар не страдал милосердием и не считал юный возраст поводом для смягчения удара, а потому сказал честно:
– Больше мы не будем встречаться. Я преступил все наши законы, ты – лишилась девичества… по-моему, достаточно безумств, как считаешь?
Джона кивнула молча. У нее онемели губы. Солнце золотило короткую щетину на узком породистом лице князя. Волосы и брови успели выгореть, и весь он был такой золотой-золотой. Как недоступный новичку призовой кубок на скачках. Вернее, недосягаемый.
– Уверен, скоро все встанет на свои места. Через неделю я женюсь на леди Лайд, тебя тоже поджидают достойные во всех отношениях женихи. И если у меня выбора нет, то ты вольна сама распорядиться своей судьбой. Поверь, это лучшее из доступных людям благ. Воспользуйся им.
Дело было в лесу, в весеннем дивном лесу, самой природой предназначенном для начала красивых историй с хорошим концом и свадьбой в финале, а вовсе не для жирной точки в коротком и глупом романе трехсотлетнего диллайн и молоденькой шуриа. Но и местом трагедии полянка, сплошь поросшая ландышами, не стала. Третьи  не вешаются на кушаке из-за какого-то разбитого сердца. Их жизнь и так слишком коротка, чтобы лишаться ее добровольно. Да и молодые ясени, растущие окрест, не были приспособлены под виселицы. Джона угрюмо осмотрелась вокруг, представила себя карабкающейся по толстому стволу и тут же отказалась от идеи, почерпнутой исключительно из прочитанных романов. Там опозоренные барышни топились или вешались, а потом являлись в виде призраков подлым соблазнителям. Но никто из героинь не был шуриа, вот в чем загвоздка. Никто Джойану Алэйю Янамари не соблазнял. Позором новую жизнь в своем чреве она не считала. А призраком графиня-шуриа и так станет после смерти. А вот Аластар Эск заслуживал наказания. За жестокость и бессердечность.
– Проводи меня, пожалуйста, – попросила Джона.
Улыбаться она не стала, но и рыдать тоже, сама не догадываясь, что это был единственный способ произвести на диллайн неизгладимое и сильное впечатление.
Лорд Дагманд галантно подставил локоть, чтобы его прелестная юная дама могла опереться и не поскользнулась на мокрой траве. Наемный экипаж ждал неподалеку, готовый везти либо обоих любовников в сторону конфедератской границы, либо Джону обратно в особняк лорда Джафита.
– Я всегда к вашим услугам, миледи.
Кабы не высокие, «в три четверти», перчатки, девушка обязательно стянула бы одну, чтобы посмотреть, остался ли ожог на том месте, где Аластар поцеловал ее руку на прощание…

– Миледи, вам дурно?
Ах, как не вовремя припомнилась графине Янамари та старая, уже почти смешная история про ловкую невесту-шуриа. Уже и думать забыла, а тут вдруг свалилась в те далекие дни, словно в заброшенный колодец. Сколько раз твердить: все, все, что было, – осталось в прошлом. В его бездонных глубинах, в его маленьких ящичках, драгоценных шкатулочках, холщовых мешочках. Растыканные по углам печали, заплесневелые огрызочки радостей, черствые крошки счастья. А жить надо здесь, и жить надо сейчас, потому что завтра может и не быть.
Кого угодно напугают пустые глаза змеи и холодный взгляд, устремленный внутрь.
– Сквозняки тут просто ужасающие. Спасибо за плед.
И улыбнулась Кинью Балтиду нежно и ласково. Он, конечно, очень милый, и, возможно, у них бы что-то получилось, но… дом Гарби купил Жозеб Мендия. И все взоры отныне обращены на него, как это ни печально.
Разумеется, сразу же бросаться в его объятия Джона не стала, а лишь издали поприветствовала свежеиспеченного владельца ценной столичной недвижимости сдержанным кивком. Пусть знает – мы его заметили. Он самодовольно ухмыльнулся в ответ.
А вот теперь оформляем покупку, и можно уходить, бережно прижимая к груди костяные шкатулки. Ажурная резьба: цветы вереска и сосновые ветки; прелестные безделушки – будем хранить в них визитные карточки.
Пить шоколад в компании с Кинью и его папашей Джона отказалась, сказавшись слабой и неокрепшей после простуды, и поехала домой. Уже на полдороге вдруг спросила у Арана:
– Ты часто ходишь в храм?
Подразумевая, конечно же, Святой Храм Предвечного – Единого Бога диллайн.
– А как же ж?! Через день. Вы сами дозволили…
Еще бы она не дозволила. Джоне и самой приходилось хотя бы иногда являться на особо важные церемонии. Приличия надо соблюдать и хотя бы изредка делать вид, что ты такая же, как все остальные синтафцы.
– Отнесешь пожертвование и закажешь служение в память о Бранде Никэйне.
Раз уж зашла речь о мужчинах, о ее мужчинах, то, вспомнив Аластара, нельзя забывать о Бранде. Так будет, по крайней мере, справедливо.
Известно же, что Предвечный отверг шуриа. А может быть, это они сами отвергли Его. Но если Бранд верил, веру эту следует чтить. Джона чтила, только так и сумев выразить свою любовь и благодарность человеку, сделавшему для нее добра больше, чем все родичи, вместе взятые.
Камердинер покосился на хозяйку почти с сочувствием.
Молитвы шуриа не слышны, их дары бесполезны, им отказано в достойном посмертии, они прокляты и вымирают. Тогда почему эта женщина, по самые брови укутанная в меха, настолько полна жизни, что кажется сияющей на фоне остальных? Нет, не женщина, а сама Жизнь и сама Смерть. Они ведь так любят ходить рядом.

Грэйн эрн-Кэдвен

«И все-таки на палубу вылезти придется», – поняла Грэйн.
Хотя бы затем, чтоб чуть-чуть глотнуть свежего воздуха и попробовать добыть чистой воды. То, что плескалось в бочонке, грозило сделать путешествие Грэйн очень коротким, а пить хотелось.
Проклятый змей! Выманил-таки. Недаром ведь кораблем командовал шуриа. Как и любой из Третьих , он носил в себе вечное напоминание о ненависти и мести, разделяющей детей Морайг и детей Глэнны. И при этом – служил Конри! Как такое возможно? И как лорд-секретарь может быть уверен в преданности агента-шуриа настолько, чтобы доверить ему жизнь не только Грэйн, но и ее будущей добычи?
Ролфийка аж головой потрясла, словно отмахиваясь от подобной нелепицы. Не так прост и наивен тот, кого прозвали Мэрид. Тот, на чье знаменитое обаяние она, даже предупрежденная, все равно купилась.
Значит, все гораздо проще. Конри отнюдь не доверяет капитану Нимрэйду, наоборот, он, скорее всего, подозревает его в содействии провалам предыдущих посланцев. Тогда все становится на свои места: Грэйн – приманка. Средство, чтобы проверить безопасность и надежность одного из тайных каналов, связывающих Ролэнси с Империей. Роль аккурат ей по силам и по чину. А вся эта история с похищением имперской графини – трюк, чтобы запутать синтафских ищеек, буде капитан сдаст им прапорщика эрн-Кэдвен тепленькой.
Девушка угрюмо кивнула своим мыслям. О да. Вполне в духе лорда Конри. И сага о Деве Сигрейн вспомнилась очень кстати. Ей предстоит повторить судьбу отца – пожертвовать собой во имя будущих побед Ролэнси.
Как мило. Как раз то, о чем полагается мечтать любой ролфийской деве, не так ли?
Да! Сожги все Локка! Именно так! И если Ролэнси нужно, чтобы Грэйн пожертвовала собой, она так и сделает, тем более что выбора у нее все равно нет. Куда ты сбежишь с корабля в открытом море?
Но – проклятие, проклятие и еще раз проклятие! – почему же владетельный эрн Рэналд Конри не изложил ей все открыто и честно?! Что это за увертки, недостойные истинного ролфи? Разве не довольно бы было одного лишь слова Священного Князя? Неужто и Вилдайр Эмрис предпочел разыграть одну из своих Гончих втемную?
А даже если и предпочел, что это меняет? Грэйн глубоко вздохнула, раз и другой, выравнивая дыхание и усмиряя дрожь просыпающегося бешенства. Приказ есть приказ. Какие бы сомнения ни раздирали теперь Грэйн, она все исполнит. И если ей суждено погибнуть здесь, пусть так. Она уйдет к Оддэйну эрной Кэдвен, вернув себе имя и честь, и отец встретит ее у ворот Чертогов.
Она встала, поборов мгновенное головокружение от качки, совсем по-другому воспринимавшейся на ногах, и спокойно привела в порядок изрядно помятый наряд и растрепавшиеся волосы. Хотелось умыться… честно сказать, хотелось вымыться целиком, но эта роскошь была немыслима в условиях крошечной каюты, за хлипкой дверью которой не было ни одного друга, а лишь враги. Даже если бы у Грэйн имелась лишняя вода для умывания, она не рискнула бы раздеться здесь. Остается надеяться, что свежее дыхание Морайг на палубе взбодрит ее и придаст сил и решимости. Нечего тянуть. От Грэйн ждут действий – они их получат.

Верхняя палуба встретила ее мелкой моросью из низко летящих серых облаков, порывами ветра, мгновенно остудившими огонь в крови, и ледяными брызгами, долетавшими от свинцовых волн моря Кэринси, взрезаемых форштевнем корвета. Чуть наклонив вперед увенчанные серыми крыльями парусов мачты, «Ускользающий» летел… куда-то. Грэйн не могла сейчас поручиться, что именно к берегам Синтафа стремительно приближался этот корабль. Ни солнца, ни звезд, лишь сплошная серая пелена. Даже если бы она умела ориентироваться в открытом море по звездам, и то не смогла бы узнать ни положения корабля относительно Ролэнси, ни его направления…
Свистел ветер в снастях, хлопали вымпелы на мачтах, резко и тоскливо орала неотрывно летящая за корветом морская птица. Команда либо старательно отворачивалась, либо смотрела сквозь Грэйн, словно она была призраком – тем самым, которых не бывает. А может, все-таки бывают? Может, она уже умерла и прикована теперь навечно к кораблю-призраку, стремящемуся в никуда посреди бескрайнего свинцового простора?
– Я бы не советовал вам покидать каюту и выходить на палубу.
Голос за спиной – снова. Проклятый шуриа вновь подкрался бесшумно и застал ее врасплох. Грэйн подавила дрожь и заставила себя развернуться медленно и спокойно.
– Отчего же? Разве на борту вашего корабля мне что-то грозит?
Прямой взгляд глаза в глаза. Для ролфи это – вызов, а для шуриа? Невозможно понять… и невозможно узнать, куда же он смотрит, этот Третий . Что такого любопытного он увидел чуть выше левого плеча Грэйн, что глядит, не отрываясь?
Именно такой, как описывали их саги. Тощий и жилистый, он казался ей почему-то… немытым, что ли? Словно какой-то серый налет покрывал смуглую кожу, придавая ей чуть зеленоватый оттенок незрелой оливки; глаза были равнодушны и непроницаемы. Грязно-синие, будто два осколка бутылочного стекла. На ум ей пришло странное сравнение – звериные. Именно такой оттенок и такой взгляд бывает у детенышей диких животных. И в этом саги не лгали тоже.
– Разве вам неизвестно, эрна, что лучший залог безопасности – это избегать опасных мест? – капитан пожал плечами. – Море таит в себе множество опасностей, неведомых тем, кто привязан к суше. Палуба боевого корабля, который вот уже третий месяц не заходил в порт, может быть небезопасным местом для молодой женщины.
– Полагаете, мое присутствие может послужить причиной бунта? – В ответное пожатие плеч Грэйн вложила все презрение ролфийского офицера к сомнительным порядкам на борту конфедератского капера.
Яльдан Нимрэйд тонко улыбнулся.
– Нет. Но искушать мою команду лишний раз все-таки не стоит. Впрочем, раз уж вы почувствовали себя настолько лучше, что выбрались наверх… Нам с вами следует кое-что обсудить, эрна. Нечто касательно нашего дальнейшего совместного путешествия.
Отчего в устах этого змея даже вежливое обращение звучит изощренным ругательством? Грэйн нахмурилась.
– Я считала, что лорд Мэрид, – предупрежденная, она именовала Конри так, как должен был звать его и этот капер, – дал вам достаточно четкие инструкции относительно меня.
– О да, – теперь он откровенно ухмылялся. – Лорд Конри  их дал.
Да будь ты проклят, аспид! Ох, ты ведь уже  проклят…
– В таком случае, что же нам обсуждать?
– Кое-какие нюансы, слишком незначительные, чтобы лорд Конри о них упомянул.
Должно быть, Третьему  доставляло несказанное удовольствие это жонглирование словами и намеками. Грэйн хмыкнула. Может, это у шуриа традиция такая – устраивать пляски с бубнами вокруг обычного шантажа?
– Отлично, – она кивнула. – Раз вы считаете так, то давайте обсудим.
– Не здесь, – недовольный ее откровенным нежеланием играть дальше, Нимрэйд чуть поморщился. – Сейчас вам лучше спуститься к себе, эрна. Мне нужно закончить собственные дела здесь, наверху. Чуть позже я пришлю за вами. Полагаю, вы не откажетесь отужинать со мной?
«Можно подумать, у меня есть выбор», – мрачно подумала Грэйн.
– Не откажусь.
– Надеюсь также, что ваше недомогание не вернется за то краткое время, на которое мы расстаемся, – капитан показал неожиданно белые мелкие зубы. – Меня весьма огорчит, если морская болезнь лишит меня удовольствия от вашего общества, эрна.
– Не вернется, – ролфи в ответ продемонстрировала волчий оскал, давая понять, что не попытается сбежать.
– Прекрасно. До скорой встречи, эрна.
Он отвернулся и пошел прочь, легко ступая по влажной палубе своего скользящего по волнам корабля. Грэйн коротко выдохнула и полезла обратно, в пахучее нутро «Ускользающего». Отступать ей воистину было некуда.

«Он ничего мне не сделает». – Грэйн повертела в руках свой капор и отложила его на сундук, позволив косе свободно лечь на плечо. За всей суматохой этого внезапного задания она так и не нашла времени как следует промыть волосы, так что серебристый отсвет – признак чистоты ролфийской крови – безнадежно погас под слоями дорожной пыли и пота, и влажная коса Грэйн приобрела какой-то невнятный темно-серый оттенок. Словно шерсть обычных лесных волков, а не грозных Гончих Своры Оддэйна. И все-таки это была откровенно ролфийская коса – короткая, толстая и дерзко открытая посторонним взорам. Настоящий вызов для того, кто понимает, куда ролфи обычно идут, не покрывая головы. Интересно, насколько хорошо этот шуриа изучил традиции детей Морайг?
«Наверняка хорошо, – мрачно подумала девушка, проверяя свой нательный арсенал и отчетливо понимая его бесполезность. Ощущение металла у кожи рождало лишь неудобство, но не приносило уверенности. – Но он ничего мне не сделает. А если сделает – заплатит. В любом случае заплатит».
О да, а теперь попробуй сама себя убедить в этом, Грэйн эрн-Кэдвен. Приятно ли тебе быть живцом?
И кого, проклятие, когда-либо интересовали мысли и ощущения приманки в капкане? Уж точно не лорда Конри.
И все-таки ролфи недаром гордятся своим знаменитым самообладанием. Когда Грэйн наконец-то вошла в капитанскую каюту, она была выдержанна и спокойна, словно изваяние Девы Сигрейн – то, которое уже без сердца.
– О, наконец-то я могу лицезреть вас в подобающей обстановке, эрна! – капитан и не подумал встать при ее появлении. Должно быть, хорошим манерам шуриа не обучают. Впрочем, кому придет в голову обучать хорошим манерам шуриа? Как говорят в Ролэнси: «Как бы пес ни выл, он не станет волком». Дикари остаются дикарями. И, разумеется, сами ролфи немало тому способствовали. И своего добились, есть чем гордиться – капитан Нимрэйд демонстрировал первозданную простоту нравов, несмотря на любезность его речей.
– Обстановка и впрямь неплохая, – невозмутимо похвалила Грэйн каюту. – Примите мое восхищение. Весьма уютно для боевого корабля.
Ну да, было чем восхищаться. Такой… свалки беспорядочной роскоши эрне Кэдвен видеть еще не доводилось. На взгляд нормального ролфи, которые из деталей внутренней отделки до сих пор предпочитают резное дерево и кованый металл, а из украшений интерьера – охотничьи трофеи и коллекции оружия, собственно обстановка капитанской каюты «Ускользающего» больше подошла бы будуару имперской куртизанки. Попытка сочетать несовместимое – диллайнские четкие орнаменты, псевдоролфийские запутанные плетения, якобы рунические письмена и, вероятно, шурианскую пестроту – вылилась в итоге в дикое смешение стилей, не имеющее никакого смысла. Одни только перья чего стоят! Да и сам капитан… Белый имперский китель с золотыми эполетами и аксельбантом расстегнут, шелковая рубаха с кружевным воротником небрежно заправлена в драгунские лосины, а довершают ансамбль кавалерийские сапоги. Костюм в стиле «что награбил, то напялил». Из шурианского на Нимрэйде был только традиционный «шаманский» пояс, весь в каких-то висюльках и побрякушках, да связка амулетов на груди. Да еще волосы – длинные, почти до талии, выглядевшие весьма неопрятно. Но взгляд вырядившегося пугалом – или мародером — Третьего  оставался все тем же – неподвижным равнодушным взглядом замершей на теплом камне змеи. То ли уползет, то ли прыгнет.
Грэйн выгнула бровь, отметив нарочито-небрежную позу хозяина корабля – он развалился на стуле, держа наотлет полупустой бокал в правой руке, и всем видом своим демонстрировал насмешливое миролюбие. Подойди ближе, цыпленок, я даже и не собираюсь прыгать…
Змей действительно не прыгнул. Он зашипел.
– Присаживайтесь к столу, эрна. Мой повар сегодня расстарался, а вы, должно быть, голодны. По себе знаю, как изнуряет на первых порах морская болезнь – и как важно быстро восстановить силы после того, как она отступит. Какое вино вы предпочитаете – красное или белое?
Грэйн предпочла бы стакан самогона с острова Конрэнт – залпом, а затем – бутылкой Нимрэйда по голове – наотмашь. Но налила себе красного. Разумеется, ухаживать за гостьей шуриа не собирался.
– Благодарю, вино отменное.
– Попробуйте свинину с горошком, эрна. А! И хлебцы! Только сперва постучите ломтем по столу, чтоб выбить личинок, иначе они будут скрипеть у вас на зубах. К несчастью, мы слишком давно не заходили в порт.
– Вы уже упоминали об этом, – она отважно подцепила вилкой нечто, более всего похожее на старую подметку – вероятно, это и была та самая свинина. Кусок сорвался и упал на тарелку с отчетливым стуком.
– Что упоминал? – переспросил Нимрэйд, недоуменно моргнув.
– То, что вы третий месяц болтаетесь в море, – Грэйн пожала плечами и отставила тарелку. – И, как я понимаю, в связи с этим и возникли те самые нюансы, о которых вы собираетесь поговорить?
Если свинина с горошком – это отсрочка, то Грэйн в ней точно не нуждается. Чем быстрее капер перейдет от завуалированных угроз к действиям, тем лучше.
– А! – он быстро глотнул вина и ухмыльнулся. – Ну конечно же. Вы правы, нам есть что обсудить. Но разве это в традициях ролфи – вот так сразу брать быка за рога?
– Среди наших традиций есть множество таких, что удивляют представителей других народов, – она задумчиво повертела хлебец. Нет, вряд ли выбивание личинок сильно улучшит вкус.
– Например, та, что позволяет симулировать морскую болезнь? – Нимрэйд хихикнул. – Не слыхал прежде, чтоб ролфи с перепугу забивались в самую темную нору. А так хотелось увидеть знаменитую ролфийскую отвагу, так сказать, воочию.
– Тогда вы обратились не по адресу, – равнодушно пожала плечами Грэйн. – Ибо сказано: «Отвага и доблесть пристали мужам, удел жен – терпение и стойкость». 
– О, знаменитый ролфийский «Воинский канон»! Наслышан, наслышан. Верно говорят, что его придумали в эпоху вашего окончательного поражения?
– Только мертвый побежден навсегда , – парировала она цитатой, которую даже шуриа должен был знать. – А мы – выжили, и это главное. Не логично ли предположить, что терпение – одна из тех добродетелей, которые неизбежно вознаграждаются?
– А как же волчье бешенство? – Капитан выпрямился на стуле. Равнодушным он больше не выглядел, как, впрочем, и миролюбивым. – Не мешает? Ведь оно течет в вашей крови, это проклятие.
– Не слишком, – Грэйн оскалилась. – Полагаю, ваше  проклятие вам мешает больше.
– О нет, моя дорогая эрна, это проклятие – ваше , – только глухой не расслышал бы в этом шипении угрозу. – Что ж… как вы смотрите на то, чтоб продемонстрировать мне одну из ролфийских добродетелей, а? В качестве маленькой компенсации?
– Это вы так пытаетесь стрясти с меня дополнительную плату за проезд? – девушка презрительно фыркнула. – Сверх того, что вам платит лорд Конри? Забавно. Полагаю, ему это не слишком понравится.
– Всегда хотел поиметь ролфийскую девку, – пожал плечами Нимрэйд. – Правду говорят, что вы все – девственницы?
– Если хотите проверить, не забудьте, что у нас за это вешают, – хладнокровно напомнила Грэйн. – Впрочем, для вас Конри может сделать исключение и, к примеру, утопить. Вместе с кораблем.
– Да бросьте, эрна! – он усмехнулся. – Ведь мы на корабле. А корабль, знаете ли, это – довольно сложный организм. У него есть множество узких темных переходов и скользких трапов, где посланница лорда Конри может запросто оступиться и свернуть себе шею. И кто тогда выполнит ее секретнейшую миссию? И кто же доложит Конри? А еще у корабля есть борт, за который вполне может выпасть то, что останется от несговорчивой шпионки после общения с моей командой. Конри расстроится, конечно, – и пошлет следующую.
– Принуждение, – мурлыкнула Грэйн и налила себе еще вина. – Ну что ж, вы и впрямь считаете, что это звучит лучше, чем насилие?
– Да мне плевать, как это звучит. Ваша миссия под угрозой, эрна, ибо плата за проезд увеличилась. Платите – или из пассажирки станете призом. Право же, от вас не убудет.
– Ну-ну, – девушка ухмыльнулась и залпом выпила вино. – Какая трогательная забота о моей миссии! И как же вы уверены, что я не вернусь в Ролэнси. И не вспорю вам брюхо при следующей личной встрече, когда не буду связана приказами. И не насыплю туда соли.
– Риск – это как раз то, что позволяет обойти ваше проклятие, – пожал плечами капитан.
– Всегда подозревала, что Сигрейн сформулировала его слишком уж мягко, – кивнула Грэйн и встала. – Вот и случай удостовериться. Ну что же, валяйте.
– Что?
– Ну, давайте уже, насилуйте, раз собирались. И покончим с этим побыстрее.
Она так до конца и не поверила, что все это всерьез, что это не игра и все происходит на самом деле – и с ней. А зря, как оказалось. Зря не поверила.

«Только мертвый побежден навсегда», да? В объятия Локки того придурка, что изрек когда-то эту самоубийственную чушь! Вот посмотрела бы Грэйн на то, как составитель древнего канона применил бы свою сентенцию на практике!
Девушка резко выдохнула, обхватив руками колени, и поморщилась, случайно потревожив свежий синяк. Это ничего. Синяки сойдут, а кровь с бедер она уже смыла, наплевав и на брезгливость, и на возможных непрошеных наблюдателей. Какой может быть стыд – теперь-то? Но стереть память о чужих бесцеремонных руках все равно не получится. Разве дело в боли? Уж что-что, а физическую боль Грэйн терпеть умела. В женской казарме учебного лагеря слабые и плаксивые просто не выживают. Ролфи не терпят слабости и не прощают ее, а уж ролфийские женщины всегда готовы растерзать нерешительную или слишком нежную товарку. Слабый – угроза для стаи, ему не место под серебряной Морайг. За прошедшие века нравы чуть смягчились, но не настолько, чтоб забыть о том, что делает ролфи волчьим племенем.
И не настолько, чтоб сородичи вдруг стали милостивы к падшим. А она только что пала так низко, что там, где она нынче барахтается, даже поганые душонки шуриа не ползают. Наелась падали досыта, притом добровольно. И все ради чего? Миссии, в успех которой и сама не верит?
Будь то, что случилось в каюте, насилием, Грэйн понимала бы, как должно себя вести. Но как раз насилием это и не было! Никакого особенного вреда проклятый шуриа ей не причинил – не считая не такой уж болезненной утраты девичества, нескольких синяков и укусов да отдавленной в похотливом угаре ноги. Ничего такого, что не могло бы случиться с нею в том же форте Логан, где-нибудь в укромном уголке темной кладовой или на кушетке майора Фрэнгена. Ничего из того, что невозможно было бы пережить – случись это с сородичем.
Но шуриа! Только не грязный вонючий дикарь-шуриа…
Именно шуриа. Кому еще хватило бы наглости вынудить ролфийскую деву саму  отдаться низшему и проклятому прямо на столе, практически добровольно и безо всякого сопротивления? И терпеливо сносить все, что ему вздумается, в течение… Грэйн показалось, что вечности. Но она держалась, заставляя себя не двигаться и не реагировать на все то, что эта сволочь ей азартно пыхтела прямо в ухо. И даже не морщиться от резкого и какого-то то ли кислого, то ли прелого запаха, которым от него разило.
Стиснула зубы и раздвинула ноги, да, эрна Кэдвен? Прям точь-в-точь как и предсказывал ей Фрэнген, брезгливо отказавшийся от того, что в итоге досталось – шуриа!
Грэйн передернуло.
Неужели Конри так все и рассчитал? Заподозрил, что Нимрэйд может быть причастен к неудачам предыдущих агентов, – и подсунул ему женщину в расчете на то, что похотливая сволочь не удержится от искушения?
Кровь Локки, да что же это… Как же такое может быть?
Она до крови вонзила клыки в и без того саднящую губу и от души пожалела, что не может просто разреветься от обиды и беспомощности. Волки не плачут – и ролфи тоже. Как несправедливо рассудили боги!
Нет. Этого не может быть. Никто не стал бы ставить на такую сомнительную карту, как девичья невинность и прелесть, – а уж Рэналд Конри и подавно. Просто потому, что это полная чушь. Никто не помешал бы шуриа, вдоволь наигравшись, выполнить свою угрозу и отдать ее команде, а потом – выкинуть то, что останется, за борт. Значит, он с самого начала просто блефовал. Сыграл на знаменитой ролфийской безрассудной преданности вожаку – и не прогадал. Грэйн ему и в самом деле продемонстрировала все отличительные черты характера настоящей ролфи. Кроме одного, пожалуй. Дети Морайг, помимо прочего, известны долгой-долгой памятью – и неизбежно настигающей врага местью. Уж что им действительно всегда удается, так это месть. Эрна Лэнсилэйн сумела отомстить за поражение и унижение спустя пять столетий, руками своего внука Вилдайра. Грэйн не собирается ждать так долго – ведь поганый шуриа может и не дожить. А ей хочется, чтоб он дожил, сильно-сильно хочется. Чтоб и в самом деле вспороть ему брюхо и посмотреть, как раздавленный змей будет корчиться на камнях острова Ролэнт…
«Вы закончили?» 
Грэйн снова услышала собственный холодно-отстраненный голос там, в каюте, и зажала руками уши, чтоб он перестал звучать. Не помогло.
«А?» 
«Если вы закончили, может быть, все-таки слезете с меня? Вы стоите на моей ноге». 
«Проклятие! – хрипло рассмеялся шуриа. – Вот они, хладнокровные ролфийские суки! Да как вы вообще умудряетесь размножаться, при таком-то темпераменте? Лучше уж дохлую тюлениху трахнуть, чем ролфи, – и то будет погорячее!» 
«Значит, впредь будете разборчивее, – Грэйн пожала плечами и застегнула корсаж. – И не так падки на каждую юбку, что занесет на вашу посудину». 
«А вы, моя благородная эрна, возможно, впредь не будете с толь доверчивы? – шуриа аж закашлялся от смеха. – А вдруг я блефовал и вы напрасно пожертвовали самым дорогим, а? Я впечатлен, кстати. Мое восхищение ролфийским принципам, вы их блистательно продемонстрировали. Неудивительно, что диллайн умудрялись столько веков вас беспрепятственно иметь. Или же – не блефовал, – и оборвал смех издевательским шипением, – и ваша беспримерная жертва все равно оказалась напрасной, а?»
Она застегнула последнюю пуговку и спокойно налила себе вина в чудом уцелевший бокал. Тщательно прополоскав рот, сплюнула на ковер и сухо ответила: 
«Да пошел ты со своими угрозами, шурианский ублюдок. Чем ты теперь-то меня напугаешь? Когда твое корыто доползет до Синтафа, завтра? Ты высадишь меня, где условлено, а потом заберешь там, где задумано. Ролэнси тебе за это заплатило – и даже сверх того! А если ты недоволен премией, все претензии к Конри. Он тебе потом еще накинет». 
«Как заговорила! – огрызнулся Нимрэйд. – А недавно и пискнуть боялась. Ролфийская сука. Ты сдохнешь в камере Мэйтагаррского замка, а я все равно останусь в выигрыше. Ты не вернешься». 
«Вернусь». 

Да. Вот теперь Грэйн действительно должна была победить и вернуться. Хотя бы затем, чтоб швырнуть к ногам Священного Князя эту ползучую тварь-графиню, за которую уже сейчас пришлось заплатить такую цену. А еще – доказать им всем, что у отправленной в расход приманки тоже могут оставаться зубы. Обязательно, непременно вернуться. Только так – иначе она больше не ролфи.
Она заснула, хотя была уверена, что не сумеет сомкнуть глаз. Заснула, потому что ей нужны были другие силы, кроме этих, дарованных подавляемым бешенством. А во сне к Грэйн пришел волк. Склонился и согрел теплым дыханием ее волосы. И Грэйн, обняв священного посланца за шею, уткнулась лицом в серебристый мех и наконец-то разрыдалась. Боги с ней. Она все-таки ролфи. А значит – все у нее получится.

Херевард Оро, Благословенный Святой Тив

Сила – это вера, а Вера – это сила.
По крайней мере, для диллайн, для эсмондов. И если называть Верой признание чего-нибудь истинным без фактов, логики и доказательств, лишь на основании внутренней уверенности, то для того, чтобы верить, диллайн не требовалось даже ее – этой уверенности. Диллайн нет нужды надеяться и ожидать того, чего до конца не знают и не видели, ибо знают и видели. Почти тысячу лет подряд душа тива Хереварда регулярно касалась Божественного, глазам являлись подлинные чудеса, и сам он творил почти невозможное только потому, что верил.
Для обыкновенного прихожанина-полукровки тив Херевард всего лишь стоял коленопреклоненный перед алтарем. Диллайн видели погруженного в молитвенный транс эсмонда. И не более десятка посвященных ощущали Присутствие.
Тив Херевард разговаривал с богом. Один-одинешенек посреди ослепительной белизны всепроникающего Света и абсолютной непроглядной Тьмы. Наедине с Предвечным.
Вера – есть Сила. Тот, кто родился с волшебством, текущим в жилах вместе с кровью, а таких осталось непростительно мало, проверяет на себе эту неопровержимую истину каждый день и каждый час своей жизни. Все восхитительно просто – чем крепче твоя вера, тем сильнее магия.
Это как научиться ходить – сначала ребенок делает первый робкий шажок, потом второй, и каждый последующий шаг внушает убежденность в своем умении. И совершенствоваться можно даже в таком простом искусстве, как ходьба, ведь гуляют же канатоходцы на головокружительной и смертельной высоте, храня равновесие, и часто словами не выразить идеальную гармонию движений, свойственную знаменитым оперным танцорам.
Вера тива Хереварда с каждым прожитым годом становилась все неистовей, а следовательно, росло и его могущество, которое он являл народу, как то самое вожделенное доказательство истинности веры.
Закончив молитву, эсмонд вздохнул, одновременно смертельно тоскуя о прерванном Единении и радуясь избавлению от невыносимой тяжести Присутствия Предвечного. Не открывая глаз, тихо молвил стоявшей неподалеку женщине:
– Дай мне руку твою.
На ощупь кожа на ее ладонях был грубой. У праздной аристократки не бывает таких мозолей. Возможно, портниха.
– О чем ты просишь, дитя мое?
По сравнению с Херевардом они все дети или даже внуки-праправнуки. Не только по возрасту, но и по количеству жизненного опыта.
– Об исцелении, Благословенный, – всхлипнула женщина. – Я слепну, и лекарь говорит, что следующего снега я не увижу.
– Сколь сильна твоя вера, дитя мое?
– Я верую! Верую!
Ладонь стала влажной от страха и волнения. Э, нет! Так не пойдет! Верящий не боится и не сомневается.
– Каждый сам мостит свою дорогу к Предвечному. Чем шире и крепче она, тем проще и быстрее дойти. Сквозь сомкнутые губы в рот вода не попадет, а в зажмуренные глаза не просочится свет. Широка ли твоя дорога? Разверзнуты ли уста? Раскрыты ли глаза?
Голос тива в полнейшей тишине звучал громовым раскатом. Чудилось, что слова, которые каждый из присутствующих в храме слышал за свою жизнь не одну тысячу раз, пишутся в воздухе огненными письменами.
Не только у слепнущей женщины вопрошал Благословенный Святой Тив, но у всех молящихся без исключения.
– Сильна ли твоя вера?
– Да, тив.
Сказала, точно отрезала! Так же уверенно, как режет, должно быть, ткань по лекалу. И это правильно!
– Да исполнится.
И уже спустя три минуты храм огласил восторженный рев толпы, на глазах у которой свершилось чудо. Прозревшая рыдала от счастья, вознося искренние и громогласные благодарности Предвечному за дивное исцеление, а заодно укрепляя в вере народ.
А тив Херевард чувствовал себя… нет, не исполненным невероятной для смертного силы, он чувствовал себя виноватым и обманутым. На то были причины.

Теплое вино с корицей из рук аннис Итэль – это что-то удивительное. Предвечный даровал этой женщине способность превращать любую приготовленную ею пищу или питье в подлинное наслаждение. А может быть, она просто знала какие-то тайные поварские рецепты.
Херевард пригубил ароматное вино и даже зажмурился от непередаваемого удовольствия.
– Итэль, вы сегодня сами себя превзошли.
Сладкое пряное пламя медленно растекалось по жилам.
– Я всего лишь попыталась соответствовать уровню. Это вы сегодня были неподражаемы. Саннивский Храм еще не видел более благочестивого действа. Браво, тив Херевард!
– Ох, Итэль…
Эсмонд поморщился, словно от резкой головной боли, и решительно отставил в сторону бокал с вином. Его личная чаша терпения окончательно переполнилась.
– Все очень плохо, гораздо хуже, чем еще совсем недавно казалось.
Голос у тива был таков, что расслабленно лежавшая на низком диване дама-аннис сначала перестала улыбаться, а затем и вовсе встала с удобного ложа.
– Что вы хотите этим сказать, Благословенный?
– Сегодня… в храме… это были крохи былой силы, это было… жалко и убого… – прошептал Херевард. – Еще век назад я бы смог исцелить, если понадобилось бы, всех присутствовавших. Всех, понимаете?! А не только одну слепую швею.
– Я не понимаю…
В янтарных глазах аннис черной мушкой застыл страх. Старый-старый, давнишний ужас перед утратой всего того, что составляет сущность каждого эсмонда, – Божественного Присутствия – этого бездонного колодца Силы.
– Будь проклят тот день, когда мы решили, будто в Джезиме нас ждет новое возрождение.
Херевард обозвал Синтаф древним, еще шурианским именем, ныне забытым всеми, кроме шуриа.
Джезим – земля радости, земля неисчислимых богатств и божественной красоты, полноводных рек и щедрых плодородных долин, земля древних чар и духов. Сначала со своих нищих островов пришли ролфи, увидели все это богатство, облизнулись и по праву сильного отобрали у шуриа их землю, их свободу. И прокляли.
– Кто мог знать, что кровь ролфи окажется для нас ядом?
Риторический вопрос, право слово. Кто знал, что старая добрая практика растворения покоренного народа, которая всегда срабатывала в пользу диллайн, на этот раз даст осечку? Никто не знал, никто не ведал.
– Мы стали выдавать наших дочерей за ролфи, мы стали женить наших сыновей на полукровках, как делали это прежде. Мы беспечно попались в свои же силки, – с нескрываемой горечью молвил Херевард.
Женщина недовольно поджала губы. Она не любила напоминаний о собственных просчетах.
– Мы ошибались, тив. Мы жестоко ошиблись, но мы же и старались все исправить.
– Плохо старались, – буркнул тив. – Зря старались.
– Не нужно так говорить, Херевард. Еще ничего не потеряно. Мы преодолеем кризис…
Вот в чем эсмонд сейчас нуждался меньше всего, так это в утешениях и мягкой жалости во взоре. Он – Благословенный Святой, а не птенчик, которого только-только вытолкали из гнезда в суровый мир.
– Итэль! Ради Истины и Веры! Прибереги слова утешения для более суровых времен и прежде всего для самой себя. Они пригодятся очень скоро. Что же касается столь любимой фразы: «Мы сделали, что могли. Пусть другие сделают лучше», то меня и мою совесть она не успокоит. Предвечный избрал диллайн и даровал нам Истинное Благословение, а мы его позорно про… гуляли. Разбазарили, профукали, прохлопали ушами, называй, как тебе больше нравится, но сути это не меняет.
Итэль Домелла дама-аннис Сар была знакома с Херевардом вот уже четыреста пятьдесят семь лет, и подобные скорбные нотки в его словах ей довелось услышать от силы раза три. При самых трагических обстоятельствах, в самые отчаянные мгновения. И пусть на тиве сейчас не запыленная сталь доспеха, а модный двубортный фрак, и не кольчужный капюшон закрывает голову, а из всех неудобств – только острые края стоячего накрахмаленного воротничка, впившиеся в щеки. Элегантная трость, конечно, не меч, но ничего не изменилось. Не для диллайн, одержимого Верой.
Оно, может, и к лучшему, что Херевард не при мече и даже без пистолета, ибо он в ярости.
– Наша святая кровь растворилась в крови язычников и нечисти, Итэль. Еще век назад я бы смог исцелить сотню таких прачек…
– Она – швея, – поправила женщина.
– Плевать! Мне плевать, кто она такая. Я знаю только одно – даже будучи исцеленной одним лишь моим прикосновением, она все равно верила недостаточно сильно. Она верила в меня-эсмонда, а не в Силу Предвечного. Итэль, вера… наша святая вера иссякает медленно, но неуклонно. Вспомни, сколь много было нам подвластно еще совсем недавно, и сравни с тем, что мы имеем сейчас. Это же…
Он хотел сказать «огрызки», но не посмел, язык не повернулся.
– И мы сами виноваты. Сами погубили то, что имели.
Напоминать Хереварду, что диллайн ушли в Джезим потому, что уничтожили во всех смыслах собственную родину, заигравшись во всемогущество, дама Сар не стала. Он все помнит, он прекрасно понимает, и нет нужды бередить старую незажившую рану. И они, эсмонды, действительно сделали все от них зависящее, чтобы исправить ошибки.
– Сегодня я почувствовал, сколь катастрофически истончилась наша связь с Предвечным. Он не слышит наших голосов, как если бы мы забыли о Его существовании. Он уже утратил большую часть паствы – тех, в ком чужая кровь заглушила зов диллайн. Для них это уже не вера, но религия. И это самое страшное. И для диллайн, и для эсмондов, и для Предвечного.
Спустя столько веков бессмысленно воздевать руки горе и сожалеть об утраченных возможностях. Ах, если бы диллайн последовали примеру иных завоевателей, коих в мировой истории несть числа! Если бы вырезали покоренных под корень – от мала до велика, если бы сровняли с землей их города и храмы, ничего бы не случилось.
Но диллайн хотели как лучше: не только одарить язычников плодами цивилизации, но и озарить их жизнь светом истинной веры, а потом стать единым народом, живущим в процветающем государстве. Один народ, один Бог, один Император. Поэтому Санниву никто не рушил, ролфийское дворянство не поражалось в правах, а их смешные божки были перелицованы в новых святых. Но все пошло не так, как задумывалось и планировалось.
Тив Херевард с отрешенным видом, какой бывает у совершенно отчаявшегося человека, отпил уже остывшего вина.
– Ролфи… а точнее, Вилдайр Эмрис оказался сообразительнее и дальновиднее. Он сбежал на Ролэнси и там возродил не только государство ролфи, но и веру в Оддэйна, Локку, Морайг и Глэнну. Теперь он самый сильный маг ролфи. Возможно, он сильнее меня, – признался он в порыве откровенности.
Аннис не шелохнулась. Ни единый мускул не дрогнул на бледном лице, ресницей не шевельнула, но янтарные глаза горели огнем. Она устала от пустых сожалений, которых наслушалась в последние годы от соратников.
– Тоже мне новость! Вилдайр с самого начала знал, что делает и чего хочет от жизни. И еще неизвестно, кто из вас двоих больший диллайн в смысле одержимости. Священный Князь одержим втройне – и Властью, и Войной, и Верой.
– Да, – согласился тив. – Власть у него есть, Вера тоже, осталась только Война. И она его уже ждет. С нетерпением.
– Вот только война с кем? С нами или с… северянами? Или с конфедератами?
Итэль всегда умела задавать правильные вопросы.
– Что мы знаем о северянах? Только то, что нам постоянно скармливает Эск, – страшные истории о грядущем нашествии, – отмахнулся эсмонд и сделал еще один глоток пряного и сладкого вина. – Мальчишка заигрался в кораблики и солдатиков, теперь ему хочется пустить свои игрушки в дело. У него конфедераты под боком, а он твердит про северян.
Дама Сар не считала тревогу графа Эска мальчишеством и упрямством. Пожалуй, только тив Херевард и его ближайший единомышленник – тив Алезандез продолжали верить, будто держат Аластара Дагманда за глотку. Она ни за что не назвала бы его частный флот и систему фортов – игрушками. Конфедераты, по крайней мере, так не думают, и на Ролэнси с графом Эском тоже предпочитают не связываться. А вот причина недовольства и раздражения Хереварда ясна как день.
– Ты все еще надеешься на его наследников. Думаешь, три маленьких эсмонда изменят соотношение сил?
– Это его святой долг перед народом, – процедил тив. – Не нужно так странно улыбаться.
Упаси Предвечный! Итэль не пыталась насмехаться над проектами Эсмонд-Круга, но ее всегда одолевали сомнения в целесообразности многих из них. Строить столь серьезные планы на таком хрупком фундаменте, как чужое чувство долга?
– Он всего лишь человек. Со своими слабостями.
Благословенный хмуро посмотрел на собеседницу. Вино он допил и теперь вертел в пальцах небьющийся бокал цветного стекла. Грешно, конечно, использовать дарованную Предвечным магию на такой пустяк, но уж больно красивая вещь, жаль, если разобьется ненароком.
– Я не хочу сейчас говорить об Аластаре. Меня волнуют более насущные проблемы. Например, очередная тайная встреча нашего славного императора с посланцем из Эббо. Атэлмар совершенно отбился от рук.
– Так, может быть, следовало дать лорду Гарби и его графине-шуриа закончить начатое? – полюбопытствовала Итэль. – К слову, говорят, на Весеннем балу ты с ней даже танцевал? Из каких соображений, позволь узнать?
– Допустим, я решил удовлетворить свое любопытство, пополнить коллекцию впечатлений.
Тив лгал. Но аннис было все равно. Тайны Хереварда пусть остаются при нем.
– И как? Правда, что на ощупь они похожи на змей?
– Ничуть. Женщина как женщина… И я уже отдал приказ избавиться от нее.
– О!
Что правда, то правда. Диллайн любят такие шутки. Сегодня жертва смеется и танцует, и ты держишь ее за руку и обнимаешь за талию, уже точно зная – послезавтра ее не будет. Очень будоражит кровь, очень.
– Она – лишняя фигурка в этой игре, – пояснил как бы нехотя тив. – Толка никакого, только мешает: раздражает Атэлмара, вмешивается в дела острова Тэлэйт и слишком много знает о замыслах Лердена Гарби. К тому же Янамари тогда отойдет ее старшему сыну, который не шуриа, что устраивает всех.
И дама Сар вынуждена была согласиться: чем меньше шуриа, тем лучше.

Джойана Алэйа Янамари

Каждый следующий день становился длиннее и теплее предыдущего. К Санниве подкрадывалась весна. Осторожно-осторожно, словно орешниковая соня к гнезду лазоревки. Но закованная в каменную броню столица Великой Империи держала зимнюю оборону, тщательно оберегая каждую льдинку, как ролфийские князья – свои награбленные сокровища: в древних узких переулках еще кое-где лежали сугробы черного, ноздреватого снега.
Прятались от солнечных лучей призраки мертвых и забытых, и, напротив, оживали природные духи. Выезжая на прогулку в Иператорский Цветочный парк, Джона чуяла незримое присутствие духа Валмиры – озера, на берегах которого расположилась столица Синтафа. Недаром на древнем гербе города изображалась дева с серебряной чашей, наполненной голубой водой. Все аллеи знаменитого на полмира парка вели к набережной с ее клумбами, статуями и экзотическими пальмами в кадках. Здесь же торговали жареными орешками и горячей кадфой, чтобы гуляющие могли «заморить червячка» прямо на ходу. К счастью и удовольствию Джоны, ранним утром таковых в парке не наблюдалось, поэтому, проезжая верхом по широкой аллее и болтая о светских пустяках с одним из женихов – Хилдебером Рондом, она чувствовала легчайшие и нежнейшие прикосновения, похожие на дуновение ветерка. Шуриа видела мерцающий туман над землей и слышала тихие ласковые голоса. Это пробуждалась от зимнего сна земля Джезима – земля проклятых . И те же соки, коими наливались почки деревьев, текли в крови у Джойаны Алэйи. Бледнеющий зимой рисунок на коже живота – цветок-змея – стал ярким и отчетливым, словно вокруг пупка женщины свернулась кольцом золотисто-зеленая химерная тварь. Каждая чешуйка видна, каждая прожилка. Он, этот рисунок, появляется в детстве, пока шуриа спит летаргическим сном, и становится знаком посвящения одной из стихий. Так Джезим метит своих обреченных детей, чтобы те из них, кто носит на теле змею-цветок, могли воззвать к любой другой стихии, кроме самой Земли. Ибо они сами и есть Земля.
Пока другие немногочисленные посетители парка пользовались возможностью похвастаться нарядами и чистопородностью скакунов под седлом, Джона наслаждалась сакральным родством с Джезимом.
«Ты – это мы», – шептали ей вековые каштаны, ручейки и спрятанные глубоко под слоем почвы древние валуны-алтари. «Ты – это я, – сонно ворковала безмятежная Лиридона, текущая через озеро. – Кровь твоя холодна, как мои глубины, волосы твои черны, как донный ил». Лиридона – Желание, самое подходящее имя для реки, впадающей в северное море. Горькие волны его бьются о скалистые берега острова Шанта. И графиня Янамари сама становилась рекой, стоило ей на миг прикрыть глаза, спокойной, медленной рекой. Жаль никто, кроме шуриа, не поймет, как это прекрасно – быть рекой.
Кто знает, о чем думал Хилдебер Ронд, когда его спутница начинала вдруг отвечать на комплименты невпопад. Может, считал, что женщина наповал сражена его красноречием, ибо он из кожи вон лез, чтобы понравиться и произвести впечатление. Они все очень старались. Даже Жозеб Мендия. Но Джона вела свою «охоту» по правилам, первое из которых гласило: «Никому никаких преимуществ. У каждого до последнего момента должна сохраняться иллюзия равных шансов». Добыча не сорвется, если вываживать ее планомерно и аккуратно. Ведь не исключено, что господин Мендия приобрел дом Лердена Гарби не совсем по своей инициативе. Ему могли подсказать. Или приказать. Тут надобна предельная осторожность, чтобы никто не догадался. Джона была осторожна и теперь находилась почти у самой цели. Буквально в двух шагах.
– Значит, завтра вы будете в опере? – уточнил Хилдебер.
Как бы между прочим, поднося к губам крошечную мельхиоровую чашечку с кадфой. Последний глоток самый горький.
Потом они медленно ехали по набережной, любуясь небесной синевой и ее отражением в озере. Самое подходящее занятие для утреннего часа, а главное – модное. Ведь графиня Янамари не может позволить себе отставать от модных веяний. Раз в почете верховые прогулки поутру, значит, неимоверным усилием воли заставим себя проснуться и выбраться из теплого гнезда одеял. А потом, стуча зубами от холода и костеря сонную горничную, будем натягивать специальное платье с широкой юбкой. На потеху злоязычному духу прадедушки, которому любые мучения «змеюки» только в радость.
– Да. Обожаю Эйлит Мур в роли Девы. У нее дивный голос.
Знаменитая прима еще и танцевала прекрасно, но ее чарующее сопрано затмевало все остальные достоинства. К тому же ее мать была шуриа. И хотя оперная дива не унаследовала проклятие, но черные волосы и оливковая кожа выдавали родство. Каждый раз, слушая, как Эйлит выводит: «Сердце мое отдаю тебе, вождь мой! Тело – огню, а всю злобу – врагам», Джона чувствовала себя немного отмщенной. Нагло перелицованная хитромудрыми диллайн почти до неузнаваемости сага о Деве Сигрейн, где партию героини исполняет… почти шуриа, повергала леди Алэйю в мрачное циничное веселье.
– Но вы пойдете на представление с господином Мендией.
Джона снисходительно улыбнулась в ответ, как бы лишний раз напоминая баронету, что все мы – взрослые люди и, следовательно, знаем правила игры.
– Жозеб подарил мне приглашение в одну из самых лучших лож.
Джона и не думала оправдываться. Здесь выбор за ней, за графиней Янамари, за выгодной и почетной невестой, и если уж она привечает Жозеба Мендию, значит, имеет все резоны это делать, ничуть не задевая чести других претендентов. И даже очень дорогие подарки ни к чему не обязывают потенциальную невесту, они всего лишь показывают статус дарящего их мужчины. А билеты в оперу – это не только изящный презент, но и ненавязчивый повод побыть наедине – в шуршащем тафтой полумраке, едва соприкасаясь локтями, на расстоянии вздоха. Мы все взрослые, мы знаем, что делаем, разве не так?
И эта музыка… Диллайн стоит простить за наглый плагиат уже только потому, что Джэйон Никоул написал такую удивительную музыку – диво дивное. Она обрушивалась на слушателя, то как яростный летний ливень, заставляя промокать насквозь надушенные дамские платочки, то налетая, как снежная буря, вымораживая душу изнутри до хрустального звона. А еще название – «Последняя весна». Шуриа чаще всего умирают именно весной, что по большому счету несправедливо и обидно. Не глубокой осенью, когда естественное природное увядание само по себе навевает тоску-печаль, и не в разгар зимы, чьи ночи так длинны, а рассветы неторопливы, а весной. На это и рассчитывали отцовские родичи, когда отправили Джону в Жасминовую Долину – Шармейн, в заброшенный дом. Там было все необходимое для смерти – старый яблоневый сад, фантастически романтичная речушка, горбатые мостики, крошащиеся от старости каменные львы на парадной лестнице и поляна, окруженная жасминовыми кустами, с камнем – солнечными часами посередине. Одиночество там столь насыщенно, что его можно пить, как парное молоко. Помнится, поднимаясь по выщербленным ступеням, Джона подумала, что это будет ее собственная последняя весна. И ошиблась. Ее предсказания вообще редко когда сбывались.
– Какая жалость, что этот фабрикант сумел меня опередить, – вздохнул огорченно Хилдебер. – Я бы с радостью сопроводил вас в оперу, миледи, и утешаюсь лишь тем, что господин Мендия сию минуту, в свою очередь, отчаянно завидует мне.
– Почему?
– Здесь и сейчас я с вами, дорогая Джой. И эту прогулку я буду помнить всю жизнь как лучшую в моей жизни. Вы не верите? Правда-правда.
«Что значит молодость, – подумала шуриа, разглядывая собеседника с головы до ног. – Тебе пока не надоело щебетать и все еще кажется, будто беззастенчивая лесть – самый верный ключик к сердцу женщины. Будем верить, ты доживешь до того дня, когда поймешь свою ошибку. К счастью, ты – диллайн и на второй сотне лет жизни окончательно утратишь желание раскрывать рот без насущной необходимости».
– Пообещайте мне, дорогая Джой, что в следующий раз в оперу мы пойдем вместе.
– Обязательно, непременно, – заверила леди Янамари.
Она не любила, когда ее называли Джой. Так ее называл только Бранд.
И решила перевести разговор на более приятную тему, тем более что ноги в сапожках все равно замерзли:
– А правда, что в вашем поместье действует новейшая система обогрева?
И кто-то еще смеет обвинять диллайн в меркантилизме.

Грэйн эрна Кэдвен

«Проявляйте усердие! – поигрывая стеком, любил повторять капитан Витарр эрн-Снэйр, комендант учебного лагеря, где Грэйн постигала азы науки повиновения. – Однажды настанет день, когда ваши сапоги покроет пыль дорог Империи!» И новобранцы послушно маршировали, в едином порыве проявляя то усердие, которого требовал командир, – до кровавого пота. А после старательно чистили сапоги.
Грэйн пока еще не довелось испытать все преимущества походного строевого шага, да и вряд ли придется – все-таки женщинам из вспомогательных войск маршировать полагается разве что на параде – но вот несомненную пользу привычки до блеска чистить сапоги она уже прочувствовала. Уж чего-чего, а пыли на дорогах Империи хватало с избытком. Равно как и ям, колдобин, выбоин и луж, а уж совершенно бессмысленных петель и внезапных поворотов Грэйн насчитала десяток на один лайг пути. Так что навык полировки сапог весьма пригодится будущим победоносным войскам Ролэнси, ежели они все-таки вступят именно на эти дороги Синтафа. Хотя на месте Священного Князя эрна Кэдвен запустила бы перед боевыми частями армию инженеров – и тогда экспансия пройдет гораздо успешней. При нынешнем же состоянии имперских коммуникаций войска Ролэнси попросту увязнут во вражеском ландшафте.
А офицеры – гарантированно отобьют себе задницы на неприятельских колдобинах! Не так уж долго длится путешествие Грэйн от побережья к сердцу Синтафа, не так уж много времени прошло с тех пор, как моросящий полог ненастья скрыл от ее взора серые скалы Ролэнси, а сердце уже начала терзать жесточайшая ностальгия. Дома все было лучше: дороги прямее, лошади резвее, а кареты – удобней. Это не говоря уж о попутчиках. Грэйн, честно говоря, и не предполагала прежде, как странно могут реагировать окружающие на молодую женщину, путешествующую без компаньонки и горничной, – и сколько сложностей таит в себе подобное путешествие. В благословенном Ролэнси нравы, оказывается, были гораздо… м-м… свободней? Или, наоборот, строже. Грэйн пока не могла понять, в чем конкретно заключалось различие, но ясно было только одно – там, где ролфи ограничивались косыми взглядами, подданные Синтафа высказывались вслух и довольно бесцеремонно. Конечно, отбиваться от назойливых поползновений ей не пришлось, но несколько непристойных предложений в ее адрес все-таки прозвучало. И это несмотря на более чем скромный наряд и довольно непритязательную внешность. По сравнению с имперскими полукровками суровая ролфи выглядела бледновато. Благодарение Локке, что, по крайней мере, Грэйн не смотрелась откровенной чужачкой! Или, во всяком случае, ей самой так казалось. Вполне возможно, что чистокровная ролфийка с Ролэнси среди синтафцев выделялась, как белый волк Оддэйна между серыми лесными братьями, однако покуда Грэйн этого не чувствовала. Дома… о, дома ее уже непременно задержали бы для проверки, и не единожды, а тщательно состряпанные канцелярией Конри подорожную и паспорт буквально обнюхали бы со всех сторон – но в Синтафе словно бы никому и дела не было, откуда на почтовой станции небольшого приморского городка взялась подозрительная незнакомка. Как же хорошо было дома! Легкость, с которой ролфийская диверсантка проникла в Империю, возмутила прапорщика эрн-Кэдвен до самых глубин ее пропитанного армейским духом естества. Такое ощущение, что границы владений диллайн и вовсе не охранялись. Конечно, встань «Ускользающий» внаглую на рейде, на его борт непременно поднялись бы портовые власти для таможенного досмотра, но у проклятого шуриа имелись свои змеиные норы на побережье. Грэйн покинула притаившийся у изрезанного бухточками пустынного берега корвет примерно тем же путем, что и попала на него. Глубокой безлунной ночью к «Ускользающему» подкрался маленький лихтер без огней и без флага; после взаимного обмена непонятными непосвященному возгласами Грэйн вместе с сундуком покинула свою каморку на нижней палубе и без лишних слов переместилась на суденышко синтафских рыбаков… ха, рыбаков, как же! Лихтер бесшумно распустил паруса и резво упорхнул, словно вспугнутая крачка. Вся операция наверняка была не раз отработана и заняла не более получаса. Ролфи сидела на своем сундуке, вдыхала неистребимые запахи рыбы и просмоленного брезента и слушала, как посвистывает ветер в снастях. В сторону «Ускользающего» она обернулась лишь единожды, но к тому времени корвет, оправдывая свое имя, уже ускользнул, не оставив после себя никакого следа, кроме тяжелого ледяного камня на сердце Грэйн.
Имперские «рыбаки» (хотя ролфи не исключала, что рыбной ловлей команда лихтера тоже вполне могла заниматься) ничем не отличались от своих коллег с Ролэнси. С пассажиркой никто из них не разговаривал, чему она была только рада.
В сонном и безлюдном рыбачьем поселке, куда Грэйн (вместе с сундуком) препроводил матрос с лихтера, уже ждал крытый фургон. Девушка забралась туда и решительно отвернулась от моря. Пока повозка катила по дороге между дюн, эрна Кэдвен успела не только сменить провонявшее рыбой и дегтем платье, но и забыться тревожным сном, поминутно просыпаясь от каждого резкого скрипа.
Удача продолжала ей сопутствовать и на почтовой станции городка, в который доставил ее фургон. Должно быть, для синтафцев и впрямь ничего удивительного не было в молодой провинциалке, отправляющейся ближайшей каретой покорять Санниву. Столь утомившие Грэйн просторы Империи промелькнули все-таки слишком быстро, чтобы она успела как следует прочувствовать расстояние. Обратный путь выйдет дольше и гораздо сложнее. Но он все-таки будет, этот обратный путь. Вернуться с победой и добычей. Это искупит все. Грэйн очень хотелось в это верить.
А пока уделом ее были дорожные раздумья и физиономии попутчиков, отвратные, как и все на чужбине.

Рэналд эрн-Конри

Складывать все предметы изящного синтафского фарфорового сервиза на шестьдесят персон «в один ящик» – наиглупейшее занятие, если только ты не хочешь, конечно, разом избавиться от всех этих роскошных безделушек. А Конри не хотел. Он вообще не был большим любителем сметать осколки разбитых планов. Он размышлял о хрупких ритуальных рунических чашах, тех же «осколках» и способах проверки лояльности агентов, в который уже раз перечитывая утреннюю шифровку из Синтафа. Чашка контрабандной кадфы дразнила обоняние ролфи горьковатым ароматом, в окна приблудной кошкой скребся не-внятный рассвет. В нынешнем году посвященные Глэнны предрекали весну холодную и позднюю, а лето – дождливое и ненастное. Не слишком благоприятный прогноз для грядущей войны, что и говорить. Дороги Синтафа, верно, утонут в грязи, а реки выйдут из берегов, превращая окрестные поля в сплошное мучение для пехоты и конницы. А Островам грозит очередной неурожай, и неясно, как же все-таки улестить Глэнну и добиться ее милости для земель Ролэнси. Вполне возможно, что Вилдайр Эмрис воистину прав и ролфи пора примириться с детьми Сизой Луны, взять под свою руку подкидышей – и тогда земля вновь станет родить, колосья нальются золотой тяжестью, а ветви яблонь прогнутся до земли, усеянные плодами… А может, и нет. Но в любом случае ролфи сперва предстоит война. Она уже ждет их на пороге этого лета, словно заранее заложенная коляска, кони в которой застоялись и нетерпеливо фыркают, вздергивая головы… А вся ролфийская рать, подобно своим небесным родичам из Своры Оддэйна, радостно поскуливает, предвкушая охоту.
Синтаф не отдаст Тэлэйт добром, какие бы хитрые способы ни изыскивали на Ролэнси, чтобы придать этому захвату видимость законности. И даже несмотря на то что Атэлмару Восьмому злосчастный остров не удержать, война все равно будет. И свора Вилдайра вдоволь упьется кровью, вражьей и своей. Сам по себе Синтаф не страшен: разложившаяся армия, догнивающий на базах, некогда могучий флот, ныне полностью парализованный воровством и неумелым командованием… Расправиться с этими ошметками былой славы прекрасно обученным и рвущимся в бой войскам Ролэнси не составит труда – при условии молниеносного захвата удобного плацдарма для высадки. Но, к несчастью, не все совы Империи превратились в кур. Один только граф Эск чего стоит, с его личным флотом, небольшой, но отлично вооруженной армией и системой береговых укреплений. Это не значит, что Эска нельзя разбить – разбить можно кого угодно. Это значит, что война затянется, непозволительно затянется, если только не обезвредить упрямого имперца еще до ее начала. А ролфи на пятки наступают грядущие завоеватели – северяне, в реальность которых, кроме жителей Ролэнси, верит разве что только Эск… Устранять князя диллайн было бы непростительным расточительством, и Вилдайр Эмрис недвусмысленно запретил своим подчиненным подсылать к Аластару Эску убийц. Не так уж много среди Первых  осталось властителей и полководцев, способных еще всерьез воспринимать слово «долг». То, как диллайн пытается сохранить хотя бы остатки Империи, несомненно, прекрасно понимая всю безнадежность своих усилий, вызывало у Конри уважение и мрачную симпатию. Он будет достойным врагом, этот Первый  – но союзником он был бы еще лучшим!
Вот и пусть Священный Князь в неподражаемой мудрости своей изыскивает способ превратить Эска из противника в союзника. А Рэналду Конри довольно и своей головной боли.
Грэйн эрна Кэдвен. Лорд-секретарь унял мгновенный озноб, пробежавший меж лопаток, небрежным пожатием плеч. Несчастная злая девочка. Но ведь она же понимала, на что идет, разве нет? И в любом случае, если верить донесению, она уже в Синтафе. Благополучно пересекла разделяющее Архипелаг и Империю море, высадилась на побережье и подъезжает, должно быть, к Санниве… К сожалению, так далеко взор лорда Конри не проникал – не стоило рисковать остатками разведывательной сети в сердце Синтафа ради одной-единственной шпионки. Агенты на побережье подтвердили высадку эрны Кэдвен – уже хорошо. И довольно с нее. Пусть плывет или тонет. И при чем тут какие-то нелепые сожаления? Девчонка выторговала достаточно. В конце концов, никто и не обещал, что возвращение отцовского имения обойдется ей дешево.
Но никто и не предупредил ее, что цена внезапно может вырасти… 
Конри в досаде клацнул зубами. Ну не ожидал он, что дочь Сэйварда останется чиста и невинна после пятнадцати-то лет в армии! Хотя… зачем лукавить? Именно этого и можно было ожидать от дочери Сэйварда. Такая порода. Честные простаки. Рвутся в бой и погибают первыми. Впрочем, с двуличным змеем Нимрэйдом она, по всей видимости, как-то договорилась. Конри подозревал, как именно, и будь у него выбор, он, конечно же, не стал бы подвергать преданность девчонки такому… хм… испытанию, но… Но, проклятие, даже дочка Сэйварда не стоит того, чтоб ради нее посылать к берегам Синтафа эскадру линейных кораблей! Так что, либо Нимрэйд и впрямь лоялен, либо – еще не наигрался. Внедренный на капер агент пока молчит. И прояснится все не раньше, чем эрна Кэдвен вновь ступит на палубу «Ускользающего», волоча за шкирку свою добычу. А в море уже будет ждать ненавязчивый эскорт, который не позволит «Ускользающему»… хм… ускользнуть.
Покамест же можно лишь пожелать Грэйн удачи и… Рэналд эрн-Конри ощутил вдруг странную потребность совершить в память Сэйварда ритуальное возжигание. Отправиться в порт, выбрать шхуну побыстроходней и найти среди шхер залива Мэрддин ту самую, где завалили когда-то камнями труп предателя и труса, «чтоб не упокоился он ни в огне, ни в море, ни в земле».
Облегчить душу, а? Он ядовито усмехнулся этим нелепым мыслям. Какая вина, какое искупление? Есть в этом что-то лицемерное, право – изображать раскаяние после стольких лет, прекрасно сознавая, что и теперь поступил бы так же.
В том-то и дело, что именно так же он и поступил. Пожертвовал другом, а теперь – жертвует дочерью друга. И никакие возжигания этого не изменят и не искупят. Грэйн эрн-Кэдвен либо выплывет, либо утонет. И да поможет ей Локка.

Грэйн эрна Кэдвен

«Меблированные комнаты со столом госпожи Силдж. Оплата вперед. Медная улица, 9».
Медная улица, 9… Медная улица, 9. Грэйн свернула номер «Зеркала Саннивы» и, беззвучно шевеля губами, повторила адрес еще несколько раз, запоминая. Объявление оказалось напечатано там, где было условлено. Значит, ее уже ждут. Понять бы еще теперь, где же искать эту самую Медную улицу! Столица Синтафа для Грэйн была подобна взбесившемуся муравейнику. Не то чтобы ролфи вдруг оробела, подавленная величием столичного города, – в конце концов, Эйнсли тоже город немаленький, а ведь именно на его улицах Грэйн провела изрядно времени в детстве. Просто сравнивать Санниву и Эйнсли бессмысленно, слишком уж они разные, а потому ролфийский опыт тут не поможет.
Казалось, что обитателям сердца Империи насыпали под хвосты перцу – всем сразу. Или, возможно, город просто подпалили с нескольких сторон, и теперь его жители торопятся тушить пожары. Суматошная беготня, крики разносчиков, возгласы извозчиков, всепроникающий запах угля и навоза – и все это мельтешение и бурление плещется в лабиринте улиц, безо всякого плана и порядка застроенных разномастными зданиями. Все эпохи и народы смешались в котле Саннивы, и варево получилось, на взгляд привычной к строгим порядкам Ролэнси Грэйн, абсолютно несъедобным. Этот город непригоден для жизни. И если бы победоносные войска Ролэнси, водрузив знамя Бегущего Волка над Виннстанской цитаделью, поинтересовались вдруг мнением Грэйн, она однозначно посоветовала бы сровнять Санниву с землей, а место, где она стояла, распахать и засеять… солью. Эрна Кэдвен успела возненавидеть Санниву заочно, поневоле слушая многочасовые охи и ахи попутчиков о красоте и перспективах столицы. При личном же знакомстве гнездо диллайн показалось ей еще гаже. Когти Локки! Грэйн сморщила нос, оскорбленный запахами Саннивы. В Эйнсли тоже жгут уголь и торф, а на мостовую ролфийской столицы также гадят лошади, однако в Эйнсли есть еще и море, пусть холодное и северное, но море. И ледяные ветра, налетающие с залива Мэрддин, в бешеной пляске проносятся прямыми, словно клинки, широкими улицами, разгоняя дым и туман. Здесь же над крышами дрожит мутное марево, а сама земля словно бы курится струйками летучего яда… Только когда у Грэйн разболелась голова, будто сдавленная пыточным обручем, ролфи поняла, что еще, помимо запахов и звуков, ее раздражает. Диллайнский бог, а точнее сказать – его повсюду понатыканные храмы и алтари. Подумать только, эти птичьи полукровки и впрямь так набожны и одержимы, как о них говорят! В Санниве, оказывается, и пары шагов не пройдешь, чтоб не наткнуться на очередное святилище.
Ненавистный город! Выжечь, выжечь, чтоб и памяти не осталось от этого разворошенного курятника!
Коляску ей удалось взять далеко не сразу – Грэйн чуть не охрипла, выкликая извозчика и огрызаясь на проклятия натыкавшихся на ее сундук прохожих. Забравшись наконец-то в экипаж и гавкнув кучеру адрес, ролфи прикрыла глаза и размеренно задышала, пытаясь усмирить взметнувшееся вдруг бешенство. Ненавистный город. Пусть Локка будет милостива и ее посвященной удастся нынче же осуществить задуманное и оставить Санниву навсегда.

Пансион госпожи Силдж являл собой результат все того же безумного смешения эпох и стилей. За типично ролфийским старинным каменным забором, в глубине садика, разбитого с потугами на диллайнский парк, притаился двухэтажный дом. Сложенный из крупных булыжников фундамент и первый этаж его, прорезанный узкими окнами-бойницами, верно, помнил еще братьев Удэйна-Завоевателя, и на такой надежной тяжеловесной основе откровенно диллайнский второй этаж со всеми этими колоннами, карнизами, штукатуркой и сандриками над окнами смотрелся нелепо, как курица на насесте. Гипсовая имперская сова верноподданнически раскинула крылья на фронтоне, усиливая сходство. Грэйн мрачно фыркнула. Право, в декоре не хватает разве что шурианских змей!
Ролфийка со свистом втянула воздух сквозь до скрипа сжатые зубы. Нет, стереть все это, сровнять с землей, огнем и мечом вырубить и выжечь заразу, а пепел развеять над морем. И только так! Потому что не в том преступление диллайн, что они завоевали Синтаф – в конце концов, и ролфи в свое время сделали то же самое! – нет, вовсе не в этом. Первые  совершили гораздо худшее. Смешали народы между собой, так что и не поймешь теперь, кто тут диллайн, кто ролфи, а кто – шуриа. Понятно же, что незаконные дети Локки рассчитывали растворить в себе прочих, чтоб лишь один народ жил на свете, как в одиночку царит их бог на диллайнских небесах. Так, может быть, они и две лишние луны уберут с небосклона? Скрестить сов с волками да влить еще и змеиной крови – неудивительно, что в итоге получились выродки, которые скоро имен прадедов вспомнить не смогут. Что же, именно этого Первые  и хотели? Право же, честнее уж сжигать и резать, чем так…
И воистину благословен Священный Князь! Лучше голой в пургу замерзнуть среди ледяных холмов Ролэнси, чем сгнить в этой имперской благости, утратив самое право называться дочерью Морайг.
И как же бесконечно несчастны те, кого уже наполовину переварили! Хозяйку пансиона следовало бы утопить из одной только жалости. От ролфи в ней остался только дух, запертый в оскверненном птичьей кровью теле, да зеленые волчьи глаза, в которых и то нет-нет да и мелькала совиная желтизна. Узнает ли ее Оддэйн у ворот своих Чертогов, пригласит ли войти – или беспощадная его Свора будет гнать бесприютную душу сквозь звенящую ледяную темноту, и нигде не обретет она покоя?
Однако это богам решать, а не Грэйн. Эрне же Кэдвен довольно и того, что имперская полукровка верно исполнила свою часть задания. В «угловой комнате с окнами на север и на запад» ролфи уже ждал конверт без подписи, запечатанный алым сургучом. Наскоро освежившись и сменив белье, Грэйн подкрепилась рогаликами с молоком (неизменную имперскую кадфу ролфи брезгливо понюхала и отставила подальше) и собственноручно вычистила свое драгоценное пальто. («Ре-дин-гот , – зубрила она, запоминая. – Редингот ».) В безумном Синтафе даже одежда называется так, что язык можно сломать! С другой стороны, к чему прапорщику вспомогательных войск Е.С.О. князя Ролэнси запоминать названия этих тряпок? Чтобы такое начали вдруг носить на Островах, надобно, чтоб разом переменился и климат, и государственный строй. Так что после завершения этой миссии одежные премудрости Грэйн никогда более не пригодятся, и если даже не улягутся в голове принципиальные различия между ре-дин-готом и спен-се-ром, беда невелика. Дома ждут не дождутся привычный уютный мундир и теплая шинель. Грэйн на мгновение позволила себе помечтать о пушистом волчьем воротнике и вздохнула в томлении. Из офицерского жалованья можно будет и пооткладывать на обновку.
Ну что ж… Ролфи задрала юбку и достала из-за подвязки скейн-даг, чтоб вскрыть письмо. Инструкции, надо полагать. Ну-ну, посмотрим.
А посмотреть было на что. Загадочную «союзницу» в Санниве, имя которой такой мелкой сошке, как Грэйн, знать не полагалось, лорд Конри называл «Леди-Сова». Верно, происходила она из диллайн высокого полета, ибо о происхождении и положении автора письмо прямо-таки кричало. Плотная, шелковистая на ощупь бумага с синеватым отливом, изящный бисерный почерк без единой помарки… А писано, должно быть, не иначе, как серебряным пером. Ролфи поднесла бумагу к лицу и понюхала, прежде чем прочесть. Едва уловимый аромат дыма священных курений и тончайшая струйка запаха, вызывающего в памяти образ мокрых перьев.
Именно так пахнет враг. Храмовые благовония, совиные перья и сизая сталь. Смесь запахов, от которых в душе любого истинного ролфи шерсть на загривке становится дыбом и сами собой обнажаются клыки. Леди-Сова, значит? Любопытно, как же Конри умудрился сплести силок на такую птицу? Впрочем, есть вещи, которых и впрямь лучше не знать.
«По прибытии в Санниву, не мешкая, отошлите посыльного в мастерскую госпожи Бэлтрейд, что на улице Святых Роз, 15. Следует уплатить ровно 8 золотых оули, 3 серебряных и 4 лейда и получить заказ для барышни из Кемины. По возвращении посыльного отправляйтесь в дамскую кадфэру «Старая Башня» в Липовом саду, где в отдельном кабинете закажите двойную «Лунную полночь» и ванильный десерт «Лилия». После чего ожидайте встречи и дальнейших указаний. Письмо уничтожьте немедля». 
Подписи, разумеется, не было.
Грэйн перечитала послание еще раз и, скептически наморщив нос, полезла раздувать угли в камине. Вороша кочергой неохотно занявшуюся дорогую бумагу, она пыталась избыть некое неприятное чувство, что возникло у нее от всего этого. Было тут что-то неправильное, что-то скорее от игр в шпионов, чем от реальности, но… С другой стороны, разве у эрны Кэдвен был теперь выбор?
Впрочем, охота Грэйн предстояла самая настоящая. Ролфийское чутье не даст обмануться – помимо диллайнской вони ноздри уже щекочет сырой, какой-то подземный запах добычи. Именно так пах портретик этой шуриа – разрытой землей и чуть-чуть плесенью. Достаточно, чтоб волчица внутри Грэйн навострила уши и приготовилась взять след. А большего и не нужно.

Мальчишка-посыльный оказался весьма шустрым: и часа не прошло, как в комнату Грэйн уже торжественно доставили коробки с нарядами. Ролфи на них и не взглянула. Что бы там ни выбрала для нее неведомая «Леди-Сова», вряд ли образчик диллайнского вкуса в одежде придется по душе уроженке Ролэнси. Так что распаковать коробки и мысленно поплеваться Грэйн еще успеет, а вот на встречу с… любопытно все-таки, как же ее назвать? Тайной сторонницей Вилдайра Эмриса? Вот уж это вряд ли! Короче, на свидание с «Леди-Совой» ролфи рисковала опоздать. В общем-то, немудрено заплутать в городе, известном тебе лишь по карте, особенно если этот город – Саннива. Потому эрна Кэдвен решила не жадничать и не усложнять, а попросту велела мальчику-слуге нанять ей коляску. Разгуливать по мостовым Саннивы Грэйн предпочла бы в качестве представительницы победившей армии, а не в роли заблудившейся шпионки. Опять же, красивым этот город она не считала, а потому не собиралась любоваться его сбесившейся архитектурой. И время, время!
Грэйн ничуть не опоздала, впрочем. Наемный экипаж довольно быстро довез ее до Липового сада, а уж там, держа нос по ветру, ролфи просто пошла на запах кадфы – и не ошиблась. Аккуратно выложенная речными камушками дорожка вывела девушку прямиком к романтичным древним руинам. Полуразрушенная старинная башня, от былой мощи которой остался лишь увитый какими-то лозами первый этаж, подобно забору госпожи Силдж, помнила еще времена, когда о диллайн и помыслить никто не мог. Теперь же остов былого ролфийского могущества измельчавшими потомками был переделан под кадфэру, где горькую «имперскую смолу» благородные дамы среднего достатка поглощали целыми кувшинами, заедая эту отраву пирожными и тарталетками. Грэйн понадеялась, что не слишком шокировала местное общество своим скромным одеянием. В любом случае, проблем в кадфэре у нее не возникло. Весьма любезный юноша-служитель (подумать только, и это в Империи считается занятием для мужчины! Бегать с подносами, угождая зажравшимся курицам!) проводил ее в отдельный кабинет и удалился, приняв заказ. Грэйн даже осмотреться как следует не успела, не то что заскучать, а кадфа уже источала характерный аромат на ее столике. И десерт был подан тоже. А вот «Леди-Совы» покуда видно не было.
Идеальное место для ловушки, на самом-то деле. Ролфи хмыкнула и тайком проверила, сможет ли в случае нежданного визита полиции быстро достать оружие. Вряд ли она способна победить в гипотетической схватке, однако пистолет и скейн-даг в данной ситуации предназначены не для врагов. Застрелиться лучше, чем попасть в зловещие подвалы Мэйтагаррского замка. Отчасти успокоенная наличием своего маленького арсенала, Грэйн понюхала кадфу и отпила крохотный глоточек. Пресловутая «Лунная полночь» оказалась крепкой и сладкой, с маленьким айсбергом сливок, дрейфующим в черном тягучем море. Ролфи, любым сластям предпочитавшая хороший кусок прожаренного мяса, впечатлилась не слишком и на десерт решила не покушаться. Тем более что содержимое изящной вазочки напоминало скорее творение безумного садовника, чем нечто съедобное.
– Итак, вы здесь.
Совы летают бесшумно, и так же ходят чистокровные диллайн, словно бы не касаясь земли даже краешком подола. А та, что появилась вдруг в кабинете и заговорила с Грэйн, не утруждая себя приветствием, несомненно, была настоящей диллайн. И пусть сквозь густую вуаль эрна Кэдвен различала лишь контуры ее лица да золотые отблески птичьих глаз, ошибиться было немыслимо. Ролфи и в самом деле чуяла чистую, не оскверненную примесями Первую  Кровь в этой женщине. Если вуаль была средством маскировки от ролфийских глаз, то уловка не сработала. Воистину, «Леди-Сова». По-другому и не скажешь. Высокая, пожалуй, даже выше Грэйн, скорее худощавая, чем стройная, одета она была в стиле «запредельно дорогая благородная простота». Прапорщик эрн-Кэдвен повидала достаточно, чтобы понимать теперь разницу между потугами нувориша и истинным аристократизмом. Позже она и сама не могла вспомнить, что именно ее взбесило, но тогда…
– Сударыня, – Грэйн коротко кивнула, ограничившись весьма нейтральным приветствием. В конце концов, диллайн, даже если она глядит императрицей, еще не совершила ничего, чтоб заслужить от ролфи обращение «миледи». Всего лишь исполнительница воли Священного Князя, а принадлежность ее к народу извечных врагов только добавляет ситуации пикантности. Так что особенного благоговения эрна Кэдвен демонстрировать не собиралась, а короткий ее ответ подразумевал очевидное – не задавайся . Ведь совершенно необязательно произносить это вслух, чтоб собеседница все поняла. И Грэйн присягнуть была готова, что намек был расшифрован верно. Но вот реакция на него… Ролфи ожидала чего угодно: возмущения, гнева даже, негодования или презрения… все-таки высокородная Первая  не должна же молча проглотить почти неприкрытое оскорбление от какой-то ролфийской девицы! «Леди-Сова» не отреагировала никак. Ни в позе ее, ни в голосе не промелькнуло и тени эмоций.
– Мне доводилось слышать о ролфийских женщинах-солдатах, – безмятежно молвила диллайн. – Вы – одна из них?
– Точно так, сударыня, – Грэйн снова кивнула, не находя смысла в отрицании очевидного.
– Любопытно.
«Лжешь, – подумала ролфи. – Не любопытно тебе ничуть».
– И как же мне обращаться к вам? Называть ли вас офицером? Мне неизвестно, в каком вы чине, впрочем.
– Полагаю, – девушка поджала губы, – нам нет необходимости уточнять эти детали. Вы знаете, кому я имею честь служить, и чин мой не имеет значения. Я же не стремлюсь выяснить, кто вы , сударыня. Некоторые подробности могут быть излишними, согласитесь. Ведь вы не собираетесь показать мне ваше лицо, не так ли?
– Отчего же. – «Леди-Сова» небрежно повела плечом и откинула вуаль. – Извольте.
– Нет, зачем же… – запротестовала Грэйн и прикусила язык, на миг парализованная желтым совиным взглядом.
«Проклятье, – подумалось ей. – Проклятье. Именно так они смогли нас тогда одолеть».
И еще одна мысль, такая же непонятная и неуместная, как и первая:
«Я – покойница». 
Когти Локки, как, как, во имя серебряной крови Морайг и Белой Своры Оддэйна, лорд Конри умудрился завербовать эту ?! Ни один ролфи не счел бы ее красивой – слишком разные представления о красоте у детей Локки и детей Морайг, но резкие и в то же время сдержанные черты лица синтафской аристократки возвещали миру даже не о породе. Строжайший отбор, долгие века кропотливой селекции – чтоб в итоге на свет появилась эта Леди, столь же неуместная в непритязательной кадфэре, как сама Грэйн была бы неуместна в шурианском горном селении. Диллайн прикрывала лицо не от ролфи, а от собственных соотечественников… от своих подданных .
«Если она не в родстве с Атэлмаром, я съем свои перчатки».
Но и не только с императором Синтафа состояла в родстве эта Первая . Было в ней еще нечто знакомое, нечто почти неуловимое, вдруг напомнившее Грэйн Священного Князя, как бы нелепо это ни звучало. С другой стороны – почему же нелепо? Разве Вилдайр Эмрис и сам не осквернен диллайнской кровью? И пусть по духу он истинный сын Морайг, но все же, все же…
– Миледи, – буркнула ролфи, – вам не следовало этого делать.
Совершенно точно – не следовало. Во всяком случае, если диллайн желает сохранить свою личность в тайне. Есть еще один способ уберечь секрет, впрочем…
«Кровь Локки!»
По хребту Грэйн волной прокатились отвратительные мурашки, ее бросило в пот. Лишь Локка ведает, как прапорщику эрн-Кэдвен удалось сохранить невозмутимость, когда она поняла:
«Я уже мертва. Именно поэтому она от меня не таится. Мертвецы ведь не болтают».
Немигающий золотой взгляд отражал лишь безмятежное, какое-то отстраненно-завороженное любопытство. О нет, Грэйн не почувствовала себя жертвой под этим неподвижным взором. Ни жертвой, ни добычей… Чучелом. Давним охотничьим трофеем, волчьей шкурой, набитой опилками еще в незапамятные времена, с пуговицами вместо глаз. Даже не падаль. Просто пыльная, траченная молью шкура.
Тут диллайн сморгнула и отвела взгляд, а Грэйн вспомнила, как дышать, – и на мгновение стиснула зубы от безграничной, обжигающе-горячей ненависти. Ах, ты ж… курица! Одержимая собственным превосходством курица. Нет уж, мы еще поглядим, из кого в конце концов чучелко набьют.
– Отчего же не следовало? – молвила леди. – Право, я уверена, что могу положиться на ваше молчание.
«Еще б ты не была уверена! Ведь ты меня уже похоронила!»
– Разумеется, можете. Слово чести офицера Ролэнси, если вам угодно.
– Итак, вы – офицер… – диллайн остро глянула на Грэйн в упор и тотчас отвела глаза снова. – И вы достаточно опытны, чтоб графи…
– Прошу вас, миледи, без имен! – резко прервала ее ролфи. – Мы и так уже были слишком неосторожны!
– О… конечно же. Вы уверены, что ваша… м-м… добыча не ускользнет от вас?
– Мой господин не выбрал бы меня, если б не был уверен, – Грэйн пожала плечами. – Раз уверен он, уверена и я.
– А если она все-таки попытается сбежать? – В голосе диллайн проскользнула непонятная жажда. – Если у вас не будет иной возможности помешать ей улизнуть, кроме как…
– Если вас интересует, хватит ли у меня решимости, чтоб перерезать горло пленнице, миледи, – ролфи ухмыльнулась, показав острые зубы, – то можете не сомневаться. Хватит.
«И я не понимаю, почему это тебя так беспокоит, сычиха, – добавила она мысленно, но вслух, естественно, этого не сказала. – Чем же насолила тебе эта шурианская змея, что ты аж затрепетала вся при мысли о ее смерти? И знал ли лорд Конри о том, что игра может так усложниться?»
– Ах, – диллайн изобразила некое томление, взмахнув ресницами. – Воистину беспощадны ролфи… и насколько же редок теперь этот товар в Синтафе! Беспощадная решимость, подобная вашей… офицер… стоит золота по своему весу. И вас, конечно же, не пугает риск… и право, если вы все-таки не сможете сохранить вашу добычу… живой… Знайте, что не только ролфи умеют ценить тех, кто не боится рискнуть. Диллайн тоже.
«А еще диллайн исполнены милосердия», – ядовито подумала Грэйн и решила, что беседу пора переводить в более практическое русло.
– Миледи, – ролфи позволила толике нетерпения просочиться в голос, – согласитесь, что, прежде чем заботиться о сохранности добычи, надобно ее сперва изловить. Итак?..
– О да, конечно! Прошу вас извинить мою рассеянность, – леди мило улыбнулась, – но все это так непривычно для меня, так… будоражище… Вся эта история, и вы, здесь, в Санниве… Я никогда прежде не встречала ролфийского офицера, тем паче женщину. Итак. К делу. Нынче вечером ваша цель посетит Императорскую оперу… вы же знаете, что такое опера?
– Мне доводилось слышать о подобном развлечении, – кивнула ролфи.
– Вот ваш билет, – диллайн протянула ей изящный конвертик с золотым тиснением. – С вашего места открывается прекрасный обзор на ложи бельэтажа. Гра… прошу прощения, добыча будет как на ладони.
– Она будет одна? – деловито уточнила Грэйн.
– Боюсь, что нет. Ее сопровождает на представление любовник. Но, полагаю, этот небольшой нюанс не в силах вам помешать, не так ли? Во время спектакля, когда все взоры и внимание присутствующих будут обращены на сцену, а зал погрузится в темноту, вы сможете незамеченной проскользнуть в их ложу и… далее я полагаюсь на вашу сноровку, моя дорогая. В переулке за входом для служителей театра вас будет ждать карета. Вас отвезут в место, где вы без помех сможете подготовиться к… дальнейшему путешествию. А затем все в ваших руках, милейшая. Я уповаю лишь на…
– Я постараюсь оправдать ваши… упования, миледи, – ухмыльнулась эрна Кэдвен, уже все для себя решив.
И когда за «Леди-Совой» закрылась дверь, ролфи одним глотком осушила чашку с остывшей кадфой, не ощутив ее вкуса, и налила из кувшина еще. Набивая трубку, Грэйн с удивлением заметила, как дрожит ее рука, и нервно хохотнула, оборвав смех глухим рычанием. Чувство у нее было, как у приговоренного, по которому вдруг промазал расстрельный взвод. Ну и сволочная же баба эта диллайн, даром что леди! Как раз из тех, кто никогда не замарается в крови сам, предпочитая раздавать смерть опосредованно, через третьи-четвертые руки. И ведь она, похоже, считает, что вытянула у Грэйн обещание прирезать шурианскую гадюку. Кровь Локки! Вот дура . Эта курица и впрямь сочла, что волчица с Ролэнси сразу же сунется в ловушку?
Все зачарованное благоговение у Грэйн как рукой сняло, едва она почуяла, чем попахивает эта «помощь» диллайнской аристократки. И пусть Локка отвернется от своей посвященной, если пахнет здесь не свежей безымянной могилой где-нибудь на окраине Саннивы – с зарезанной шуриа в обнимку. Нет уж. Никаких карет и тайных мест. И похищать жертву прямо в опере, при полном здании свидетелей – кем ее считает сычиха, эрном Кинэйдом Злосчастным, что ли? Да еще и любовник тут какой-то затесался. Что прикажете делать с ним – резать прямо в ложе?
Нет. Чушь и еще раз чушь. Однако в оперу… в оперу идти надо. Во-первых, чтоб Сова не насторожилась раньше времени, во-вторых, посмотреть наконец-то на змею поближе. А после – проследить за ней. В конце концов, ее спутник ведь не цепями же к ней будет прикован, рано или поздно любовники расстанутся, и тогда…
И тогда пусть улыбнутся Грэйн Локка и Морайг. А Глэнна… Глэнна пусть отвернется хотя бы ненадолго. Право, мать-создательница змеиного племени должна же знать, что эрна Кэдвен, как бы нелепо это ни звучало, скорее себе горло перережет, чем так нужной Священному Князю графине Янамари.

Джойана Алэйа Янамари

Ближе к вечеру, когда приготовления к выходу перешли в решающую и самую важную фазу, Джона окончательно убедилась, что все ее дурные наклонности, а также мстительная натура берут начало от злобного пращура эрна Янэмарэйна, чей неупокоенный дух увязался за ней из родового поместья и теперь докучал нравоучениями. В чем-то шуриа могла его понять – за столько веков небытия и одиночества душа ролфийского воина истосковалась по общению. Но этим вечером призрак натуральным образом буянил, устроив наследнице сцену ревности. Видимую и слышимую только самой хозяйке дома, на ее же горе.
Естественно, пращур не сумел оценить современных модных тенденций: обнаженные руки, низкое декольте, а главное – тончайшая ткань, из которой был пошит шмиз, вывели его из себя.
«Ты куда это так вырядилась, змеюка подколодная?! Это ж ночная сорочка!  – взвился призрак, увидев платье. – В такой даже законному мужу показаться стыдно» .
«В оперу. Отстань!»
Золотистого оттенка полупрозрачный муслин подчеркивал все, что вообще-то одеждой принято скрывать от посторонних глаз. Это признавала даже сама Джона. Но что поделаешь, раз такая нынче мода на дворе.
«С голыми-то сиськами? Все с тобой понятно! Да в мое время даже портовые шлюхи в таком не ходили!» 
Кстати, да. Тут невидимый дедуля ничуть против истины не погрешил. Если судить беспристрастно, то еще десять лет назад в подобном наряде женщину можно было встретить лишь в собственной спальне под одеялом. А с другой стороны, чем еще привлечь внимание господина Мендии, кроме как единственным существенным достоинством фигуры, если иных округлостей на леди Янамари не водилось.
«Ишь ты! Заголилась она! Немедленно прикройся, подстилка диллайнская!» 
«Я наброшу сверху шаль», – честно пообещала Джона.
«Все вы такие. Моя тоже, стоило только отвернуться, тут же давай хвостом вертеть перед чужими мужиками. То ножку покажет, то глазки состроит». 
«А ты давай кулаки распускать, да?»
Специально приглашенный куафер трудился как раз над укладкой, пытаясь справиться с непокорными и жесткими волосами графини. Джоне же полагалось сидеть не шелохнувшись, но как можно выполнить это условие, если вокруг вьется дух и зудит, и зудит над ухом, точно назойливый комар?
«Вашу сестру вообще надо пороть регулярно – сразу после обеда. А тебя, паршивка, еще и перед ужином». 
«Мечтай-мечтай, волчина жареный», – мысленно ухмыльнулась леди Алэйя, стараясь не упустить ни единого движения ловких рук мастера дамских причесок. Тут все серьезно – стоит ослабить бдительность, и сей кудесник сразу же превратит голову в клумбу, где среди лент, драгоценностей, цветов и перьев волос не разглядишь.
«И скажи этому… мужеложцу, чтоб перестал пялиться!» 
«А у тебя глаз-то наметанный», – удивилась Джона.
Завитого и надушенного мастера и вправду причислить к мужескому полу было крайне сложно. И не столько из-за жеманных, почти девичьих манер. Хватило и того, как страстно господин Ригс смотрел на несчастного Джониного камердинера. Хоть обратно в Янамари отсылай, честное слово. А то ведь, чего доброго, силой возьмет бедного Арана, повинного только в стройности своих ног и упругости ягодиц.
«Похабная дрянь!» 
«Кто из нас двоих?»
«Оба!» 
Графиня попыталась отгородить свой разум от воплей призрака, но тот не собирался сдаваться, усилив натиск.
«Немедленно переоденься! Тебя в первом же переулке поимеют во все дыры! Бесстыжая девка! Змеюка драная! Шлюха! Прикрой сиськи!» 
При жизни воинственный предок воспитанностью и деликатным обхождением себя не обременял. Типичный ролфийский рыцарь-дружинник – насильник, убийца, грабитель и виртуоз бранного слова. Поэтому большей части эпитетов, которыми Эйккен награждал свою правнучку, она даже не понимала.
«Ты вредный, наглый дед! Кстати, а ты мне все-таки прадед или прапрадед? Или прапрапрадед? Что-то я не помню твоего портрета в фамильной галерее».
«Это потому, что я голыми руками удавил того наглого хмыря с кисточками, который к моей Джоэйн клинья подбивал…  – деловито и откровенно поведал неутомимый ревнивец. – На тебя только нет никакой управы! Тварь ползучая! Ну, ты вернешься, ну я тебе устрою ночку!» 
Призраки… Они, конечно, бесплотны и почти безобидны, но сколько же от них шума! И если не успокоить дух деда – блюстителя морали, то о тишине на несколько дней надо забыть. Не отстанет ведь.
«Я, между прочим, себе не любовника ищу, а мужа выбираю, – напомнила Джона возмущенному родичу. – И сегодняшний мой кавалер – ролфи. Он тебе понравился бы».
Дед злобно засопел над самым ухом.
«Небось какой-нибудь полукровка паршивый – ни рожи ни кожи, слюнтяй и рохля с гнилой птичьей кровью?» 
«Совсем нет. Высок, зеленоглаз и строен. И богат».
«Только попробуй его в дом приволочь!» 
– Я рекомендую украсить локоны крокусами. Они идеально подойдут к тону вашей кожи, миледи, – сладко пропел цирюльник. – В честь наступающей весны, так сказать.
– Делайте. Только поторопитесь.
«Что? Уже между ног чешется? Не терпится в блудилище?»  – прошипел Эйккен прямо в ухо.
«Дурак – ты, эрн, – вспылила мысленно Джона. – Это опера, театр, общественное место. Если ты всю жизнь шлялся по борделям… ну, когда не насиловал девочек, то нечего болтать о том, о чем ничего не знаешь!»
И тут ей пришла в голову потрясающая шутка – взять настырного духа в оперу. Призраки не очень-то любят менять место обитания, но если живой человек, тем паче шуриа, позовет их с собой куда-нибудь… А что? Повеселимся, решила Джона.
«Поедем вместе. Ты оценишь представление и жениха. Тебе понравится», – заявила леди Янамари, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не начать подло хихикать. Ей предстояло услышать много нового об умственных способностях презренных диллайн, посмевших покуситься на святое – переиначить сагу о деве Сигрейн. А заодно пусть вредный дед сравнит наряд Джоны с платьями других дам и оценит ее скромность.
– Все готово, миледи.
– Благодарю.
В ладонь куафера скользнула серебряная монета за труды. Сделать так, чтобы стороннему наблюдателю казалось, будто каждый локон графини мягче шелка, великое и трудоемкое искусство.
Джона поправила высокие перчатки и незаметно подмигнула призраку. Мол, не отставай, только тебя одного жду.

Грэйн эрн-Кэдвен

Платье, присланное с подачи совиной леди, оказалось белым. Грэйн подавилась проклятием и, задыхаясь, выронила мерзкую тряпку обратно в коробку. Тварь! Одержимая мерзкая тварь с птичьими мозгами! Несушка поганая! Как она посмела?!
Как она узнала?! 
Рычание ролфи сменилось злобным смехом. Когти Локки! Ведь и верно – знает волк, чью овцу задрал. Диллайн ничегошеньки не знала ни о капитане-шуриа, ни о позоре Грэйн – ни о ролфийском обычае наряжать шлюх в белое, хотя традиция эта будет подревнее Синтафа. Белый ведь не только цвет воинского плаща и кос Священного Князя, это еще и цвет исподней рубашки. Именно оттуда, а вовсе не от привычки обозных девиц выскакивать из палаток, завернувшись в один лишь военный плащ, и пошел этот обычай. Диллайн ничего не знала об этом, но чтоб вот так, не глядя, попасть не в бровь, а в глаз… Грэйн скрипнула зубами и аккуратно расправила платье. Шмиз, это называется шмиз. Будем знать.
Все ведь верно, не так ли? Предсказание майора Фрэнгена сбылось, честь потеряна безвозвратно, а значит – белое шлюхино платье, непристойно открытое спереди так, что грудь едва не вываливается из лифа, теперь самый подходящий наряд для эрны Кэдвен. А раз так, то и нечего теперь зубами скрипеть.
Шлюха. Кровь Локки, шлюха! Но не наемная убийца. Нет, тут диллайн просчиталась.
Подтянув перчатки и поправив жемчужно-серую накидку так, чтоб хоть немного прикрыть неприличный вырез, Грэйн еще раз мысленно представила себе образ графини Янамари, словно бы «всмотрелась» в лицо своей будущей жертвы. Ну что ж, змея, вот и пришла пора по-знакомиться поближе.
Охота!
Ролфи почувствовала, как губы сами собой раздвигаются в яростной усмешке. О да, охота началась.

Джойана Алэйа Янамари

Подъехав к зданию оперы, что на площади Трех Императоров, ни Джона, ни ее кавалер не смогли сдержать восхищенных восклицаний. До момента, пока экипаж не подкатил к широкой лестнице, Жозеб Мендия держался с видом мужчины, который «всегда знает, что делает», но едва сделав шаг наружу, восторженно охнул. Чуть не забыл подать руку своей спутнице. Что ж, это – простительно. Опера прекрасна – залитая огнями, сияющая позолоченными статуями, она плыла через тысячелетний город, сквозь время и пространство, навстречу вечности. И следует поблагодарить диллайн уже только за то, что они принесли в Синтаф настоящее искусство – изысканное, глубокое. Вернее, Лучших из Первых , тех, кто был одержим Красотой и Гармонией, а не Властью и Войной.
«Курятник расписной, и больше ничего!»  – сразу же вынес вердикт склочный дед.
«Много ты понимаешь!»
Опаздывать было не принято и даже предосудительно, поэтому зрители съезжались заблаговременно, за час, а то и за два, предпочитая прогуляться по знаменитому фойе, где от позолоты и начищенной до блеска бронзы глаза начинают болеть ровно через десять минут, а паркет – дороже иного особняка-новостроя, и каждый сделанный по нему шаг – честь для идущего. Колонны, яркие фрески с аллегорическими сюжетами, многоярусные люстры, свечи, и кажется, что по ту сторону арочных окон к стеклам приникла вся Саннива, желая полюбоваться на счастливцев, беззаботно фланирующих по фойе. Кавалеры предпочитают выпить по крошечной чашечке кадфы в буфете, а дамы трепещут веерами, предвкушая скорый проход по центральной лестнице.
О да! Это же целое событие, когда на тебя вдруг обращаются все взоры, моментально оценивающие все: стоимость украшений, мастерство портнихи, умение держаться, манеры и, самое главное, – статус мужчины, на чьем предплечье мертвой лилией лежит твоя рука. И если закрыть глаза… нет, всего лишь опустить ресницы… то можно услышать низкий голос Бранда: «Добрый вечер, милорд… Приятно видеть вас, миледи… Да, мы будем там же, где и обычно… Заходите в перерыве… Очень рады… Дорогая, не смейся, умоляю. Мне тоже эти рубины показались вульгарными, но я же не смеюсь. Предвечный! Ты еще пальцем покажи». Самый лучший способ забыть о том, что рядом идет нахватавшийся по верхам молодой выскочка: красавчик – благодаря экстерьеру родителей, богач – всего лишь в силу благоприятного стечения обстоятельств, но не какого-то особенного предпринимательского чутья, а не Бранд Никэйн – насмешливый и остроумный, светский до мозга костей, который действительно всегда знал, что надо делать.
Жозеб Мендия – будущий супруг леди Янамари? Скорее «нет», чем «да».
«Нам такой сосунок не нужен!  – поддакнул прадедушкин дух. – Щенок бракованный». 
И не нужно быть шуриа, чтобы чувствовать алчность претендента на руку. Нет, алчность в мужьях – это даже хорошо. Муж-альтруист, как показывает практика, опасен и непредсказуем. В конце концов, супружество – это более или менее взаимовыгодное предприятие. Жозеб уже до последнего медного лейда вычислил стоимость Джониных сережек и бриллианта в подвеске и наверняка прямо сейчас прикидывает, во что вложит полученные в качестве приданого деньги. В еще одну фабрику, надо полагать. Во что же еще? Это только кажется, что у стройных, зеленоглазых и узкобедрых только альковные забавы на уме. Джона прямо-таки слышала, как скрипят в голове у ее спутника мозги, просчитывая грядущие прибыли от выгодной сделки под названием «брак с графиней-шуриа». Господина Мендию вполне устраивает перспектива стать в очень недалеком будущем горестным вдовцом. Эта деталь – тоже часть грядущей сделки. Никто не вечен, тем более шуриа. И даже из проклятия всегда можно сделать маленький, но приятный бонус. Смерть – такой же товар, как и все остальное в этом мире. И мы оба об этом знаем и оба заранее согласны, не так ли?
– У нас самые лучшие места. Бельэтаж. Сцена совсем рядом, – хвастался кому-то Жозеб.
«И вот это теперь называется ролфи?  – брезгливо полюбопытствовал призрак. – Вырядился, как баба». 
К слову, а у деда глаз наметан, невзирая на многовековую разницу во вкусах. Кто сказал господину Мендии, что в брюках с поясом, расположенным выше естественной талии, чуть расширенных у бедер, но сужающихся к щиколотке, он выглядит более внушительно? Убейте, если не тайный враг и недоброжелатель.
«Клянусь Оддэйном, у этого красавчика под рубашкой девчачьи сиськи». 
«Вот и проверим», – ухмыльнулась мысленно Джона.
Теперь ждать начала представления было уже совершенно не скучно. Возмущенный падением современных общественных нравов и наследственной шурианской склонностью к разврату, Эйккен разразился такой долгой и прочувствованной речью, что Джона аж заслушалась. Заодно она узнала, насколько те, кто сейчас имеет наглость именоваться ролфи, отличаются от настоящих, подлинных детей Морайг. Разумеется, высокой моралью и нетерпимостью ко всяким выползкам и вылеткам. Еще неугомонного дедушку возмущало принципиальное отсутствие у мужчин мечей, кинжалов и прочих атрибутов ролфийской мужественности.
«Где звериные шкуры? Где косы? Где скальпы врагов?»  – гневно вопрошал призрак.
И по поводу скальпов… Джона с предком опять-таки согласилась. Кое-кому из пришедших полюбоваться спектаклем было бы гораздо честнее носить их на поясе, чтобы никто не обольщался любезными речами и ласковыми улыбками, расточаемыми направо-налево без счета. А ведь на самом деле стоит зазеваться – и прощай, скальп! – иногда вместе со всей головой.
Джона представила, как выглядел бы Жозеб Мендия в медвежьей шкуре, наброшенной на плечи, и со скальпами врагов на поясе, к своему удивлению, найдя воображаемое зрелище гораздо менее курьезным, чем весь его нынешний вид. Суровые черты, доставшиеся мужчине от ролфийских предков, совершенно не сочетались с высоким воротником накрахмаленной рубашки, окружавшим его лицо от щеки до щеки. И этот глупый батистовый шарфик, обмотанный вокруг шеи и завязанный спереди узлом!
«Развратили вас диллайн, превратили из охотников в дичь… Перемешали всех в… одной колоде, точно харч для свиней. Кто тут ролфи? Стадо полукровок!» 
Нелицеприятные комментарии возмущенного духа придавали традиционному проходу по центральной лестнице некоторую, отсутствовавшую ранее, пикантность. Дед был остер на язык и весьма наблюдателен. А может быть, Джона уже успела притерпеться к его постоянному присутствию. Во всяком случае, несколько колоритных словесных оборотов на староролфийском из лексикона древнего воителя она выучила наизусть.
«Да что же это такое делается? А?! Бабы совсем совесть потеряли! Голые ходят! Совсем голые!»  – вопил откуда-то из-под расписного купола призрак. Оттуда наблюдать за злостным падением нравов ему было гораздо удобнее.
«Ты только глянь на эту, в розовой… тряпке. Позор всем детям Морайг! Стыд и позор!» 
Леди Дэгберт, пожалуй, превзошла всех дам по части обнаженности. И добро бы окружающим приходилось созерцать только пышный бюст, едва прикрытый муслином. Сочтем это зрелище символом плодородия. Но еще имеется… э… полнейшее отсутствие талии. Более плотная ткань и корсет спасли бы положение, но хороший вкус и здравый смысл были безжалостно принесены в жертву прихотливой моде.
За сердечным приветствием с лордом Джафитом, который и не думал скрывать своего полнейшего удовлетворения, последовал холодный, полный взаимного презрения обмен поклонами с леди Эск. К тому же оказалось, что и расположились они в ложах напротив.
Обидно! Теперь волей-неволей придется весь вечер созерцать жену Аластара. Как будто специально все подстроено. Бриллиантовая диадема, венчающая высокое чело леди Лайд, наверняка какая-нибудь семейная реликвия Эсков или даже свадебный подарок, настолько великолепно подобраны камни.
«А вот это личико мне нравится. Чистокровная ролфи, присягнуть готов. Посмотри, посмотри же!» 
«Да куда смотреть-то?»
«На галерку. В белом платье… В белом? Тьфу! Совсем забыли традиции! Диллайн все мозги повыклевали!» 
И верно. На галерке, как раз напротив, только гораздо выше лож, сидела молодая девушка – скуластенькая, зеленоглазая, и если бы не хмурое выражение лица да плотно сжатые губы, то очень даже милая. И – да, настоящая ролфи, какие нынче редкость в пределах Синтафа. Знакомое неукротимое бешенство, ненадежно сокрытое в душе и видимое, должно быть, одними лишь шуриа, как призрачное сияние.
«Нарядить приличную девушку в белое шлюхино платье, разве такое видано?!» –  не унимался дух.
Джоне стало неприятно, и она отвернулась. Чтобы тут же натолкнуться на горящий ненавистью взор леди Лайд.
«А эта дородная курица чего от тебя хочет?»  – тут же отвлекся от любования девушкой-ролфи любопытный пращур.
«Откуда мне знать? Ненавидит шуриа, должно быть», – отмахнулась с деланым безразличием Джона.
Если леди Лайд и подозревала их с Аластаром, то исключительно в силу болезненной ревнивости.
Призрак же веселился от всей души.
«Знает змеюка, чье гнездо разорила. Хвост так и трясется». 
«Чему радуешься, волчина? – огрызнулась леди Янамари. – Вот сдаст она нас эсмондам. Они меня прикончат, и ты останешься снова в полном одиночестве».
«Меньше блудить надо было с чужими мужиками. Тем паче с кем? С диллайн! Не могла найти хорошего ролфийского парня? Диллайн тебя перышком пощекотал в интересном месте?» 
Джона, не сдержавшись, прыснула от смеха. У Аластара на теле был рисунок – три совиных перышка. Справа, в самом низу живота.
«Шлюха ты» , – обиделся дух.
«Один ты у нас святой и непогрешимый».
В это время занавес медленно раздвинулся, обнажив сцену, оркестр заиграл вступительную увертюру, и большинство зрителей перестали даже дышать – из-за кулис на белоснежном крылатом корабле выплывал Прекрасный Князь. Длинные локоны Кистайна Лерви струились по плечам и никогда не были париком. Только у диллайн бывает такой серо-сизый оттенок волос, цвета болотного тумана или грозовых туч.
Ария «Дорогой долгой через море» обрушилась на завороженный партер, словно штормовая волна, затопила его и ударила по ложам бельэтажа, и сребропенными звуками взлетела к огромной люстре.
А голос, какой все-таки потрясающий голос у Лерви. Ему даже не нужно танцевать, на фоне вокального мастерства никто не заметит пластики движений. Пусть сначала допоет, пусть изольет на зрителей восторг и страсть первооткрывателя новых земель, а уже потом вольется в пляску своих воинов. Хор будет вторить звонкому бряцанию оружием, превращая пошлые звуки ударов бутафорских мечей друг об друга в благородный звон священного оружия одержимых битвами завоевателей.
«Брешут! Они все брешут! Не было этого!» 
«Замолкни! Замолкни сейчас же! Или, клянусь, я обращусь к диллайнскому экзорцисту, и тебе не поздоровится», – вскипела Джона.
Сволочной дед чуть не испортил ей все впечатление от первой сцены.
– Мне тоже кажется, что сегодня Лерви не в голосе, – поддакнул Жозеб, заметив гримасу неудовольствия на лице спутницы.
Но женщина рассерженно зашипела:
– Ничего подобного! Как вы можете такое говорить? Он – прекрасен.
И гневно шлепнула грубого фабриканта веером по запястью.
Восхищаться Кистайном считалось среди столичных дам правилом хорошего тона. Его боготворили, его осыпали дорогими подарками и просто любили. А для юноши из бедной семьи, вознесенного волею судьбы на вершину славы и успеха, господин Лерви держался более чем скромно. Так всегда бывает с одержимыми Музыкой. Они ничего не видят вокруг и не слышат, они живут только своим даром и не желают иной жизни.
– Мне показалось…
– Да. Вам. Показалось.
На встречу Девы и Князя, когда они медленно идут друг к другу, протягивая руки в мольбе, Джона смотрела сквозь пелену слез. Тревожно рокочут барабаны, стонут скрипки, поют виолончели… А голоса… Мужской, густой и страстный, и женский, нежный и зовущий, сплетаются меж собой, как… змеи в любовном танце, как ростки волшебных цветов. И столько жизни в них, что кажется, они будут жить вечно и никогда не умрут, потому что нет в этом мире ни разлук, ни боли, ни смерти. Ничего нет, кроме Великой Любви и Бесконечной Жизни.
Наверное, только шуриа способны понять до конца смысл творения Джэйона Никоула. Будь он вечно благословен в его диллайнских небесах!

Ария тоскующей Сидды «Явись в мой сон, хоть духом мимолетным» в конце первого акта удалась Эйлит Мур на славу. Зал страдал вместе с певицей так, словно зрители присутствовали на самой первой премьере. Говорят, сто двадцать лет назад, когда «Последнюю весну» ставили впервые, несколько экзальтированных барышень вскрыли себе вены от избытка чувств. Ничего удивительного. Музыка может подвигнуть на самые решительные поступки, тем более такая проникновенная. Что греха таить – Джона тоже всплакнула, когда Подлые Туземцы казнили Князя. И плевать, видят Великие Духи, плевать, что коварными убийцами на самом деле были Джонины предки. И уже не имеет значения, что тот, настоящий князь, эрн Удэйн, в сагах шуриа предстает злодеем из злодеев, которого надо было бы убить не единожды, а раз сорок подряд, каждый раз по-разному. Он швырял младенцев в костер, вырывая их из рук матерей, а тех, в свою очередь, топил на глазах у мужей. Он дал слово не пытаться бежать, пока противоборствующие стороны не договорятся об условиях обмена, и при первом же удобном случае нарушил клятву. Даром что Священный Князь, а не поленился перебить стражу и украсть коня. Понятное дело, что когда шуриа его поймали, то дали выход своей ненависти.
Помнится, Элишва, чтобы поддразнить пасынков-ролфи, со смаком пересказывала описания пыток, которым подвергли Удэйна. Шуриа не поленились сочинить огромную балладу, в которой подробно расписали, что отрезали великому эрну, а что прижгли раскаленным железом, где присыпали свежую рану солью, а заодно – пересказали, за какие преступления полагались такие кары. Словом, постарались на славу, желая увековечить собственную месть. И что же? А ничего, ровным счетом ничего. Никому не интересна правда шуриа, безразличны подвиги и зверства ролфийского вожака, и никого не волнует, что Деву звали вовсе не Сидда, и не диллайн она была, а ролфи. А все потому, что однажды господин Никоул вдохновился ролфийской сагой и написал восхитительную музыку, вложив в свое творение душу. Все переиначил, поставил с ног на голову, но сотворил чудо, которое переживет и его самого, и многие поколения синтафцев.
В начале последнего действия, представляющего собой одно из тех редких откровений художника, когда ему удалось остановить время в ожидании столь мучительного и возвышенного события, зрители, казалось, перестали дышать.
«Так покарай же их, Создатель!» – пела Сидда, смиренно и сурово отрекаясь от жизни во имя высшей справедливости, а Джона рыдала, как и все остальные дамы, не сдерживая себя и не стесняясь. Кавалеры крепились, но тоже украдкой подносили платки к глазам. И даже песий крикливый дед-призрак замолк наконец-то. Внимали дивному голосу духи, населяющие Оперу, отказавшиеся когда-то от посмертия ради волшебства искусства: все эти сошедшие с ума танцорки, сгоревшие от чахотки певицы, покончившие с собой из-за неразделенной любви актеры. И когда хор воскликнул «Свершилось!», рухнул на сцену, как подкошенный, кордебалет, а над Девой взвилось божественное пламя, означающее, что жертва ее принята, и грянул последний аккорд, произошло невероятное – зрители вскочили со своих мест, словно готовы были броситься к Деве Сидде на помощь. И замерли, все еще пребывая душами в другом мире. А потом льдистая тишина взорвалась аплодисментами, как грозовое небо одновременно взрезается молнией и раскатами грома в миг максимального буйства стихий.
И пока Кистайна Лерви и Эйлит Мур засыпали цветами и подарками, зрители обменивались впечатлениями, а невидимый призрак ролфи выл, аки бешеный волк на три полных луны: «Да как они смеют?! Наглые сволочи! Нашу Деву Сигрейн переделать в паршивую диллайнскую девку?! Хитрые гады! Брехуны и воры! » – Джона и ее кавалер решили продолжить столь приятно начавшийся вечер посещением дома Лердена Гарби. Леди Янамари ловко вывела спутника на разговор о недавнем аукционе, рассказала пару занятных историй про казненного заговорщика, пощекотав нервы фабриканта возможностью прикоснуться к зловещим тайнам. О, это она умела лучше всего остального. Бранд научил, как и многому другому.
«Эй, змеюка! Ты куда это собралась? Блудить?» 
«Угадал», – усмехнулась Джона.
Высокоморальный дух деда-головореза замечательно вписывался в ее планы. По крайней мере, он не даст расслабиться и поддаться на обаяние красивого в общем-то мужчины, который так и пышет желанием. И забыть, зачем пришла, и забыться болтливый призрак не позволит – это точно. Мы ведь едем в дом Гарби не в постели валяться, а рыскать по тайникам. А если господин Мендия окажется хорошим любовником, то можно и замуж за него выйти. Опять же, все говорят, в его поместье прекрасное современное отопление и даже полы теплые. Или не у этого, а у другого, у баронета Ронда? Джона успела перепутать, у кого из ее женихов какие козыри.
«Оддэйн и Белая Свора его!  – возмутился покойный эрн. – Змеюка корыстная – вот кто ты такая». 
«Да, я – такая».
– Вы что-то сказали?
– Я сказала, что вы, как всегда, правы, Жозеб, – брякнула Джона, не слушая, о чем говорит ее кавалер. – Я всегда восхищалась мужским умом.
Разумеется, господин Мендия блистал умом. Все мужчины блещут. А вы не знали?

Грэйн эрна Кэдвен

Пожалуй, Грэйн все-таки была не совсем справедлива в своем мнении о Санниве, составленном по дневным впечатлениям. Жить в этом городе было нельзя, конечно, зато для тайных ночных дел темные кривые переулки и внезапные тупики подходили идеально. Кроме неожиданно ставшей удобной застройки, ночная столица Синтафа радовала сговорчивыми извозчиками, исчезающе малым количеством патрулей и фонарями лишь на центральных улицах. Эрна Кэдвен ухмыльнулась, осознав, что только что вывела подходящую для ситуации формулу успеха диверсантки и похитительницы: «не усложняй и не скупись». А уж когда в твоем арсенале, помимо тяжелого кошелька, острого скейна и отчаяния, присутствует еще и парочка рунных заклятий, сплетенных лично Священным Князем ролфи… Нехорошо загадывать, но вдруг Локка окажется милостива и отведет глаза своим детям-отступникам так, чтоб руны забвения, начертанные на облучке нанятой Грэйн коляски, подействовали на полукровку-кучера так, как задумано. А если подведут руны, то подействует золото. Грэйн отсыпала извозчику достаточно, чтоб тот, не подавившись, проглотил историю о богатой помещице из провинции, которая подозревает, что ее супруг нарушает брачные обеты, развлекаясь в столице, и потому отправила свою кузину-компаньонку проследить за юным вертопрахом и собрать доказательства. Сама Грэйн на обманутую супругу никак не тянула, зато роль бедной родственницы удалась ей на славу. Коляска на весь вечер с условием, что кучер подождет ее у театра, а после – проследует за каретой любовников, обошлась эрне Кэдвен в одну золотую «сову» и три сребрушки. Там же, в экипаже, Грэйн и переоделась, после того как унылое представление наконец-то закончилось. Все, что могло ей понадобиться в грядущей акции, отлично уместилось в заплечный мешок. Сундук остался у госпожи Силдж, а уж что она с ним сделает, Грэйн более не касалось.
Опера сама по себе ролфийку не впечатлила. Эрна Кэдвен принадлежала к тому типу людей, которые практически любую музыку воспринимают как бессмысленный шум, а уж если к музыке добавляется еще и пение… Кстати говоря, она вообще не поняла, о чем пели актеры. Разумеется, ролфи учили и в большинстве своем знали тот странный диалект диллайнского, на котором говорили в Синтафе – язык врага ведь надобно знать. Грэйн вполне свободно на нем общалась, читала и писала, однако пение изменило этот язык почти до неузнаваемости, и воспринимать его на слух ей было сложно. Да и ненужно. Сюжет представления ролфи тоже не увлек, так что…
То ли дело саги! А военные оркестры? А пляски – да разве эти попрыгунчики на сцене могут себе представить, что такое настоящий ролфийский боевой танец с мечами?! «А наши барабаны и волынки все равно лучше», – подытожила Грэйн примерно в середине первого акта и решительно отвернулась от сцены. И на протяжении всего представления происходящее там более ее не отвлекало.
Грэйн ведь была на охоте, притом на охоте официальной, науськанная лично Священным Князем, а потому видела теперь лишь свою цель. Вот же, как забавно устроено волчье племя ролфи – стоит лишь завидеть добычу, и все прочее отступает, практически перестает существовать. Еще совсем недавно эрну Кэдвен волновали и раздражали какие-то глупости – сверкающее убранство театра, запахи соседей, цвет ее собственного платья, нелепая архитектура Саннивы и подвывания со сцены, однако теперь, когда она не только чуяла жертву, но даже и видела ее, мелочи больше не имели значения. Не только взгляд, но и все внимание, все существо Грэйн словно бы сошлось в одной точке, мир превратился в сужающийся коридор, в противоположном конце которого была Она. Добыча, тревожно и сладко пахнущая – разрытой землей и чуть-чуть плесенью. Образ ее, вид и запах словно бы заворожили ролфийку; ей казалось даже, что она слышит дыхание жертвы, стук ее сердца и пульсирование крови в жилах. А может, так все и было. Настоящая ролфийская охота ведь именно такая – не только почуять, не только увидеть, но и понять, проникнуться, связать себя и ее невидимой прочной нитью – и полюбить добычу. Всем сердцем своим полюбить, восхититься ее ловкостью, ее хитростью и быстротой, ее способностью ускользать и прятаться. Недостойная и беззащитная ведь не может называться противником – таких ролфи просто давят. А вот охотиться… охотиться можно только на ту, кто этого стоит.
В случае, когда добыча твоя – проклятая шуриа, конечно же, испытывать все эти чувства довольно сложно, но… Грэйн сделала над собой усилие, воззвала к памяти предков, помолилась Локке и Морайг, помянула Белую Свору Оддэйна, и… К тому моменту, когда графиня Янамари и ее спутник покинули театр, Грэйн уже любила ее. А потому шуриа была обречена.

Она отпустила извозчика в конце парковой решетки того владения, куда свернул экипаж графини и ее любовника. Небольшой парк и дом в его глубине выглядели нежилыми и заброшенными. Отлично! Значит, некому будет оценить экстравагантность наряда Грэйн – бриджи заправлены в сапоги, темный свитер из тех, что носят поголовно все ролфи вне зависимости от пола и возраста, черный платок туго охватывает голову, на спине мешок, через плечо – бухта веревки с «кошкой» на конце. Ролфийка тихонько фыркнула, оценив юмор ситуации – и тут на улице вдруг появляется патруль…  Но Локка и Морайг милосердно прикрыли сияющие лики свои облаками, а Глэнна так и вовсе еще не взошла, и никакой патруль, конечно же, не появился. Те, что селились в этом районе, видимо, обходились собственной прислугой и собаками в качестве стражи. Грэйн прокралась вдоль решетки, прислушиваясь и принюхиваясь. Собак не было, и слуг, похоже, тоже. Тем лучше. Но даже если бы и были… От внимания четвероногих стражей посвященную Локки надежно укрывало клеймо на плече, а двуногие, беспомощные в темноте и лишенные нюха смески, ее вообще не волновали.
Решетка оказалась отличной, прочной и удобной для лазания, так что Грэйн перемахнула ее весьма лихо, умудрившись даже не зацепиться штанами за кованые острия декоративных пик. Не то чтобы эрна Кэдвен была такой уж ловкой и опытной скалолазкой, хотя… Есть вещи, которые делаешь, не задумываясь, просто потому, что их совершает самое твое тело, не требуя участия рассудка. К примеру, было бы странно вырасти среди серого гранита скал острова Конрэнт и бояться высоты. Разве задумывается рыба над тем, как шевелить плавниками? Она просто плывет, ибо такова ее природа. Так ролфи созданы для охоты, и только диллайн могут быть им соперниками на этом поприще. Особенно когда одна конкретно взятая ролфи уже встала на след и летит теперь вперед, подхваченная волной эйфории от предчувствия собственной удачи. Есть моменты, когда сомнение равносильно поражению. Стоит лишь на миг усомниться в своих силах, и ты уже проиграл. Но, к счастью, эрне Кэдвен сейчас неведомы были ни сомнения, ни колебания.
На газонах парка еще местами лежал рыхлый ноздреватый снег, и Грэйн, вновь не задумываясь о том, как она это делает, пробежала между деревьями, тщательно избегая ступать на его островки. Быстро, легко, по-охотничьи. Вот и дом, вот и окно вверху, единственное, за которым мелькает неяркий свет.
Ей снова везло. Лепнина, которой в диллайнском стиле был обильно украшен фасад особняка, была гипсовой, но вес тела ролфи она выдержит. Из-под полуциркуля со слуховым окном на крыше по всей стене, почти до самой земли, тянулся картуш: плодово-цветочно-змеиная гирлянда, увенчанная неизменной имперской совой. Как раз то, что при наличии известной сноровки может послужить прекрасной заменой лестницы. Сноровка у Грэйн была, а кроме того, была у нее и веревка. За окном две тени слились в одну, и, рассудив, что сейчас любовникам не до того, чтоб глазеть по сторонам, ролфи размахнулась, примерилась – и зацепилась «кошкой» за плечо одной из обрамлявших оконный проем скульптур. С третьей попытки, правда, ну да ладно. Все равно никто ничего не услышал и не заметил. Грэйн подтянулась и вскарабкалась по гирлянде к самому окну, где и замерла на узком карнизе, обнявшись с гипсовой птицедевой (тьфу!) и выжидая удобного момента. Скейн она держала в зубах, как настоящая разбойница.
Парочка за окном казалась полностью поглощенной друг другом. Если б не нож в зубах, Грэйн непременно сплюнула бы от отвращения, настолько неприятно ей было смотреть, как какой-то поганый смесок по-хозяйски лапает ее , эрны Кэдвен, законную добычу. Неужто придется стоять здесь до тех пор, пока эта худосочная карикатура на настоящего сына Морайг не захрапит, удовлетворив свою жалкую потребность? У них же еще и дальше поцелуев дело не зашло, так сколько же Грэйн должна будет маячить в окне?
«Я не могу ждать здесь до утра, – нетерпеливо подумала ролфи. – Ну что же… дом велик и заброшен, кучер этого смеска наверняка пьет сейчас где-нибудь в каретном сарае вместе с форейторами, и до рассвета их не дозовешься… Рискну! Нужно лишь оглушить его сразу».
Право, гораздо с большим удовольствием она вообще перерезала бы тощее горлышко нежелательного свидетеля, но оставлять за собой такой след… Вряд ли получится сделать это аккуратно, да и куда девать потом тело? Грэйн осторожно переступила на карнизе с ноги на ногу, все еще колеблясь. А вот волчица в ней уже требовательно рычала – резать ! Он стоит между ней и добычей, он – соперник, враг! Резать и немедленно!
Нет. Нельзя. 
Ждать.
Напряженная, застывшая, она уже чуть ли не распласталась по этому окну, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не ввалиться в комнату, чтоб схватить, сцапать – и утащить жертву туда, где никакие полукровки ее не коснутся больше. А меж тем пальцы ролфи уже окоченели, ноги сводило судорогой, а тонкое стекло, последняя преграда, отделяющая Грэйн от желанной цели, казалось ей то несокрушимым алмазом, то легкой паутинкой.
Ну же… ну…

Джойана Алэйа Янамари

У каждого дома должен быть хозяин. Тот, который растопит камин холодным осенним вечером и на рассвете раскроет настежь окно. Тот, кто закроет ковром некрасивую дырку в паркете, прольет кадфу на скатерть, повесит криво картину, купит изящную безделушку и поставит в вазу охапку свежесрезанных астр. Сойдет и закоренелый мизантроп, и шумное многодетное семейство, и романтичная девица, и серьезный, расчетливый купец. Пусть это будет одинокая вдова или счастливые молодожены, отставной солдат или мошенник, вельможа или куртизанка, ученый или юный повеса, главное, чтобы в комнатах хоть изредка, но звучали человеческие голоса, смех и шаги. Иначе дом умрет. Медленно, постепенно, унизительно и некрасиво, гораздо тяжелее, чем живое существо. Даже в заросшей бурьяном развалине без окон и дверей еще теплится жизнь. И до последнего своего часа дом будет надеяться на лучшее: а вдруг кому-то приглянется место и на старом фундаменте возникнет новое жилье. И растворяясь в небытие, дух дома будет благословлять тех, кто жил под этим кровом, и тех, кто придет следом. Шуриа знают, шуриа помнят, что у каждого человека должен быть дом, а у каждого дома – свой человек.
У Лердена Гарби все-таки был исключительный вкус буквально во всем.
И если для того, чтобы сберечь этот чудесный, при всех его явных и тайных недостатках дом, придется выйти замуж за Жозеба Мендию… Так тому и быть. В конце концов, можно включить специальный пункт в брачный договор. Только ради этих старинных витражей в окнах библиотеки и скрипучих лестниц – у каждой ступеньки которых собственный голос.
На аукционе продали только самые ценные предметы обстановки, включая рояль и коллекцию мраморных бюстиков. С молотка ушли фарфор и столовое серебро, самые ценные книги, картины, люстры. Зато в неприкосновенности остались громоздкие шкафы, битые молью ковры, сундуки со всяким барахлом, бесполезные и дешевые, но милые сердцу мелочи. А самое главное – господину Мендии достался винный подвал со всем содержимым. И спальня…
И что бы там ни насочиняли светские сплетники, но спальню Лердена Джона никогда не посещала. Они с лордом Гарби слишком друг друга ценили и понимали, чем рискуют, чтобы путать интрижку с интригой. Самое большее – несколько двусмысленных шуток в легком подпитии.
А он, оказывается, был романтиком. Любил спокойные тона в обивке стен и утром предпочитал видеть старые каштаны за окном. Летом здесь должно быть прохладно, а зимой жарко от камина, к тому же есть теплые одеяла и пледы, в которые можно закутаться для пущей надежности. Кухарка Лердена пекла вкуснейшие пироги, и раньше в комнатах всегда приятно пахло ванилью. Ныне же – только сыростью и плесенью, прямо как в подвале. Неудивительно – дом простоял нетопленым целых два месяца. И говоря откровенно, раздеваться не хотелось ни Джоне, ни ее ухажеру. От одной только мысли, что придется обнажить бедра и по ее голому заду будет гулять сквозняк, леди Янамари бросало в дрожь. Возможно, те же думы терзали Жозеба Мендию, потому что его поцелуй вышел не столько страстным, сколько тревожным.
Зато как веселился призрак дедушки. Дохлый ролфи просто изошел на грубые насмешки в адрес будущих любовников:
«Какой он ролфи! Щенок мокроштанный, так ему и скажи! Кто? Кто так змеиную бабу имеет?» 
«А как надо?»
Бешеный предок размышлял недолго.
«Как, как… Одежды сорвать и силой взять, а потом острым мечом поперек хребта или на пики…» 
Вот что тут ответишь? Твари дикие эти ролфи, даром что человеки о двух ногах и двух руках.
Лобзания же с господином Мендией все больше напоминали тщетную попытку хоть как-то согреться, чем плотские утехи двух взрослых людей. Надо было срочно что-то предпринять…
– У лорда Гарби, бывшего хозяина, в подвале хранилось неплохое вино, – «внезапно» вспомнила Джона. – Что, если нам с вами отметить…
Она замешкалась подбирая нужное слово. Как ни верти, а «событием» можно посчитать разве только оперный спектакль, «праздником» неловкую ситуацию тоже сложно назвать.
– Отметим мое новое приобретение, – нашелся Жозеб, сделав широкий жест.
– Да, точно. Своего рода – новоселье.
Мужчина сразу же повеселел и обрадовался. Вино – это то, что надо, когда требуется и согреться, и взбодриться.
«Гы-гы-гы! –  ржал, точно конь, вредный пращур. – А ведь в корень смотрит, щенок-смесок. Некрасивых баб не бывает, бывает мало выпивки и много закуски». 
– Я принесу бутылку, моя леди.
– Берите сразу две! – крикнула вслед Джона.
Две бутылки вина и немного самых простых любовных упражнений – и господин Мендия будет спать до самого утра, предоставив леди Янамари дом в полное распоряжение. Что-то здесь все-таки пряталось, что-то… ролфийское…
«Неужели Гарби всерьез занимался магией Вторых ? – размышляла графиня, оставшись одна. – Если это так, то многое можно объяснить. Многое… да почти все. И явную неудачу эсмондов. Кому в голову могло прийти, что диллайн станет пользоваться волшебством ролфи?»
Начертить руны – это лишь четверть дела. Есть еще кое-что, недоступное диллайн и полукровкам. Но вдруг… Джона смутно припоминала, как Лерден рассказывал о своей любимой няньке-ролфи, не только вскормившей его своим молоком, но и воспитавшей.
От нахлынувших предположений леди Алэйе стало душно. Задыхаясь от запаха сырости, она приоткрыла окно. Все равно вино пить, и не только. Еще согреемся.
Осталось только найти ролфи, который бы помог разобраться с этой загадкой…
«Эйккен, ты ведь поможешь мне?»
Призрак явно не ожидал такого поворота. Растерялся? Удивился?
«Я… я никогда не был колдуном, малявка». 
«Попробуй хотя бы. Ну что тебе стоит?! Когда Жозеб уснет, мы проверил дом».
Дед-прадед помолчал, но потом все же выдавил из себя:
«Х-х-хорошо. Так и быть. Уговорила… чтобы хвост ты себе отморозила…» 
«А я тебе тоже, чем смогу, тем помогу», – честно пообещала Джона.
Что бы там ни болтали эсмонды про нежить и нечисть, но духи предков могут стать прекрасными союзниками. Если найти к ним правильный подход и не злить.
«Эйккен, ты ведь тоже чувствуешь, что здесь что-то спрятано?!»
«Чувствую! Чувствую!» 
Краем глаза Джона заметила лишь мелькнувшую тень. В лунном свете блеснули зубы и белки глаз, а потом для графини Янамари наступила тишина. И темнота.

Часть ВТОРАЯ

Грэйн эрна Кэдвен

«Моя!!!»
Несколько бесконечных мгновений Грэйн не дышала, прикипев взглядом к своей беспомощно распластанной на кровати оглушенной жертве. Из глотки неистово рвался торжествующий вой, тело стремилось в победную пляску. Нестерпимое желание – нет, потребность! – оповестить людей и волков на земле, три луны в небесах и Оддэйна в Чертогах о своей победе овладело ролфи полностью, без остатка. Первые, самые сладкие, ноты этого дикого клича уже трепетали в ее горле… но тут далекий скрип, приглушенный стенами и перекрытиями грохот и эхо болезненного вопля ворвались в упоенный транс Грэйн и напрочь разрушили все очарование. Она протрезвела мгновенно и досадливо скривилась. Поганые смески! Вечно влезут, куда не звали, и все похерят. Хуже проклятых шуриа, видит Локка!
Впрочем, добычу надо утаскивать, и побыстрее. Не хватало еще, чтоб драгоценную дичь выхватили у Грэйн, можно сказать, прямо из пасти.
Из распоротой острым скэйном шелковой накидки графини получились отличные путы – достаточно прочные, чтоб ненароком очухавшаяся змея из них не вывернулась, но и весьма деликатные – а то вдруг поранится? Вилдайру Эмрису леди Янамари нужна не только живой, но еще и невредимой, так что за каждую царапину на змеиной коже Грэйн придется отвечать собственной шкурой.
Устилавшее широкую кровать плотное покрывало тоже кстати пришлось. Эрна Кэдвен сноровисто запеленала в него щуплую графиню с головой, проверив, впрочем, чтоб та могла свободно дышать через нос, ведь во рту у нее был кляп. Так. Теперь – вытащить наружу. Если б не шуршащий где-то внизу синтафский смесок, Грэйн не стала бы мудрить и просто вышла бы через дверь, однако красться по коридорам незнакомого особняка, да еще и с такой ношей на плече – это совершенно неоправданный риск. Значит, окно. Как удачно, что не пришлось разбивать стекло, а в комнате не останется никаких следов борьбы! Теперь на какое-то время противники могут вообще решить, что шуриа сбежала сама. А что? Судя по нездоровому интересу к ее особе той же Леди-Совы, графине Алэйе было от кого побегать.
Грэйн пришлось поосторожничать, обвязывая сверток с пленницей веревкой, – не задушить бы случайно! А потом – ужасающе медленно, прямо-таки по доле дэма вытравливать веревку, спуская бесценный груз вниз. Ну, наконец-то. Балансируя на карнизе, ролфи аккуратно притворила за собой окно, оседлала гипсовую птицедеву и, подтянувшись, отцепила «кошку». Сползать на землю по плодово-змеиной гирлянде оказалось гораздо сложнее, чем залезать, – пару раз сапог девушки соскальзывал с лепнины, и на бесконечные мгновения она повисала на одних руках. Тюк тем временем лежал на мокрой ледяной земле, а теплолюбивая змея могла ведь еще и простудиться!
Одно неоспоримое достоинство нашлось у леди Джойаны… тьфу, не выговорить даже! Значит, будет Джоэйн! Упомянутая леди вкупе с покрывалом по весу оказалась лишь немногим тяжелее двойной полевой выкладки, так что закинувшая сверток на левое плечо Грэйн смогла с этим грузом даже бежать. Не слишком быстро, но вполне приемлемо.
Вот только понять бы теперь, а куда, собственно, тащить драгоценную ношу? Хороша будет Грэйн, бегая по Санниве с похищенной имперской аристократкой на плече! Пусть и беспечны синтафские патрули, но не до такой же степени… Дотащив сверток с пленницей до забора, ролфи положила добычу на землю, выбрав место посуше, и присела рядом на корточки, размышляя. Добыть – это полдела, надобно еще и сохранить добытое. Вариант «воспользоваться помощью Леди-Совы» отпадает сразу, естественно. В этом деле конкуренты Грэйн не нужны. Но ведь и на руках графиню из Саннивы не потащишь! Ролфи в досаде скрипнула зубами. По правде сказать, это было ее упущение и более ничье. Насколько же не верила она в успех, что даже не озаботилась подготовкой надежных путей отхода! Ладно. Почтовые кареты недоступны, а нанимать повозку – значит неизбежно убирать свидетелей. Грэйн же хотелось проделать все чисто, чтоб как можно дольше не смогли встать на ее след те, кто будет искать графиню. Ведь леди Янамари, без сомнения, будут искать.
Ну, хор-рошо же… так что может сейчас предпринять Грэйн эрна Кэдвен? Ролфи прикрыла глаза, вызывая в памяти предстоящий ей путь до побережья. Река… а ведь и верно, через синтафскую столицу протекает судоходная река, впадающая в море Кэринси. А если пробраться на какое-нибудь речное судно, идущее вниз по течению, отвести глаза матросам рунами забвения, так, чтоб они и не вспомнили, кто взошел по сходням, спрятаться в укромном уголке трюма… Почему нет? Если даже беспощадная Локка одарила Грэйн нежданной улыбкой воинской удачи, так отчего бы теперь и Морайг не улыбнуться вслед за сестрой? Ведь не только морские воды подчинены Серебряной луне, но и речные, как и все, что живет ими, – и рыбы, и травы подводные, и корабли… И если уж Морайг не поможет дочери своей, то кто поможет тогда?
Лаирдэйн зовется эта река, впрочем, шуриа, верно, звали ее иначе, а какое имя диллайн дали устремляющемуся к морю темному потоку, Грэйн и вовсе не ведомо. На ролфийских картах все обозначено четко: остров – Тэлэйт, река – Лаирдэйн, а море – Кэринси, и неважно, какие там имена придумали в Синтафе.
Грэйн повела носом, ловя ноздрями сырой речной ветер. Для того чтоб найти причалы, карта ей не нужна. Характерный портовый запах неистребим и неизменен, его и захочешь, а не вытравишь из памяти. Подпорченная рыба и деготь, смола и мокрые доски, застарелый пот и гниющие водоросли, а все вместе – ориентир более надежный, чем стрелка компаса.
Итак, решено. Ролфи подхватила свой живой тюк, поудобней пристроила пленницу на плече и, пыхтя, перелезла через решетку. Вот теперь все пути назад отрезаны окончательно. Впрочем, их и раньше не было, этих путей для отступления. Куда отступать – на виселицу или под дула ружей расстрельного взвода?
…Когда Грэйн пыталась впоследствии восстановить в памяти свой сумасшедший бег по закоулкам Саннивы с бесценным грузом, у нее ничего связного не получалось. Какие-то фрагменты и блики, стук крови в ушах, собственное рваное дыхание, ломота в костях и теплая тяжесть на плече, усиливающаяся боль в мышцах и черное-пречерное отчаяние, когда она вдруг осознала, что заблудилась, а пленница как раз задергалась в своем коконе. Луны плясали на темно-синем паркете небес пьяную дрингу, клинками звезд выбивая ритм. А потом у самых сапог плеснули темные волны, в ноздри ударила смесь портовых запахов, и Грэйн, переводя дыхание, различила сквозь красную пелену перед глазами силуэты судов, контуры каких-то бочек, тюков и ящиков и чуть светящиеся фигуры речников и грузчиков, снующих по причалу. Работа в порту не замирала ни на миг, грузы приходили и уходили, покрикивали приказчики, скрипели блоки кранов, ругались рабочие, тявкали собаки и… Стража! Грэйн едва успела юркнуть в узкий проход между двумя штабелями досок, а мимо со смешками и звяканьем протопали патрульные. Следом с гавканьем катился пушистый шар – портовая собака: визгливый лай, уши торчком, хвост колечком. Ролфи смотрела на закрутившуюся у прохода дворнягу сузившимися зелеными глазами и сама не чувствовала, как приподнимается в беззвучном рычании ее верхняя губа, обнажая острые зубы. Зато что-то почуяла псина: лай оборвался жалобным визгом, и пустобрех, зажав хвост между лап, метнулся прочь. Грэйн моргнула, приходя в себя. Серебряные стрелы лучей Морайг пронзали ее укрытие насквозь, и все существо эрны Кэдвен трепетало, нанизанное на беспощадные острия. «Будь милосердна, госпожа, – мысленно взмолилась ролфи. – Отвернись!  Пошли мне тьму и ветер, Неверная, и пошли мне судно, готовое к отходу!»
Нестерпимо горело клеймо Локки на плече, как раз там, где его касалось безвольно повисшее тело пленницы.
«Отврати от меня взор свой, Локка! Прикрой сияющий лик покрывалом непроглядных туч, Морайг! Не смотри на меня, Глэнна… не смотри ».
Она почти на ощупь пробиралась между штабелями и ящиками, вляпавшись сапогами в какую-то вязкую и вонючую лужу, оставив клок одежды на торчащем из темноты, словно нож убийцы, ржавом гвозде. Казалось, что в лабиринте, куда забралась Грэйн, выхода нет вовсе никакого. Но вот впереди снова мелькнул свет, на этот раз желтый, от фонарей, и донеслись голоса, а бессмысленный шум сложился в фразы:
– Кончай погрузку!
– Шабаш, мужики, это последний…
– Эй, торопись там! Скоро снимут сходни!
«Лучшей из жертв достойна ты, Морайг! – благодарно подумала Грэйн, осторожно высунув нос наружу. – Вот и баржа, готовая к отплытию, а грузчики заняты подсчетом денег… Пусть только отвернется теперь матрос у сходен!»
Сильный и внезапный порыв ветра налетел вдруг и принес целые пригоршни снежной крупы. Люди на причале засуетились, отворачивая лица. Зазвенело разбитое стекло в перевернувшихся фонарях, и все, включая вахтенного, бросились тушить разлившееся горящее масло, пока огонь не добрался до грузов и просмоленных бортов.
«И тебя благодарю, Локка! – ликующе ухмыльнулась Грэйн. – Вот оно! Теперь!»
Путь на баржу был свободен. Неразличимой в суматохе серой тенью ролфи метнулась по причалу к судну, легко взбежала по сходням и юркнула в черную дыру трюма, захлопнув за собою крышку люка.
Темно там было, как в погребальном кургане. Грэйн пару раз глубоко вздохнула, сама не веря своей удаче, едва не оступилась на крутом трапе и осторожно, ведомая больше чутьем, чем осязанием, двинулась вперед. Должно быть, это речное судно перевозило в столицу рыбу от побережья, потому и шло теперь обратно с полупустым трюмом, нагруженное лишь теми товарами, которым не повредит неистребимый рыбный запах. Между закрепленными вдоль бортов штабелями еще оставалось предостаточно места, чтоб не только Грэйн с добычей укрылась, но и взвод ролфийских артиллеристов. С орудием. Теперь найти укромный закуток среди бочек и ящиков, сгрузить с плеча графиню, позаботиться, чтоб их убежище никому не пришло в голову искать, – и…
«Я не буду спать, – твердо пообещала себе Грэйн, когда наконец-то проделала все это. – Нет, ни за что не буду! Я только на пару минут прикрою глаза – и тотчас же…»
Разумеется, прежде чем привалиться спиной к какому-то тюку, ролфийка тщательно замаскировала эту нору, начертав острием скэйна защитные рунные заклятия на, кажется, всех попавшихся ей поверхностях. Теперь можно было спокойно устраиваться поудобней, откинуть край покрывала с лица пленницы, вытянуть гудящие ноги и даже зажечь потайной фонарь, благоразумно прихваченный с собой еще с Ролэнси. На самом деле, если плетения рун надежны, то теперь здесь можно даже и впрямь сплясать победную дрингу – все равно до самого конца плавания в этот участок трюма никто из речников не сунется. Но рисковать Грэйн все же не стала, да и не тянуло ее уже в пляс, а хотелось лишь спать, спать… или хотя бы глаза закрыть ненадолго, ведь спать нельзя, нет, нужно же еще убедиться, что шуриа невредима, и объявить ей о грядущих переменах в ее участи, и…
Сон плеснул под сомкнутые веки ролфи расплавленным серебром, она уронила голову на край какого-то ящика и уже не слышала даже, как, скрипя и постанывая, баржа отвалила от причала и отправилась в путь вниз по реке, к морю.

Джойана Алэйа Янамари

…Ей повезло, правда, повезло. Медленный костер – «Объятия Локки» – не самый легкий и приятный способ умереть. Если уж есть возможность выбирать… Но выбирали, само собой, другие. Ролфи. Высокий сотник раздумывал не долго, у него был приказ, и он его исполнял. Сначала всех жителей деревни согнали на площадь, затем воины разделили толпу пополам – на мужчин и женщин, выстроившись цепью. Мужчин затолкали в сарай и сожгли заживо. Женщин под конвоем погнали к реке – топить. Или, как выразился командир карательного отряда: «На встречу с Морайг».
Ей понравилось сравнение, красиво сказано, прямо как в песне какой. Интересно, поют ли ролфи песни? Наверное, поют. Должно же быть в них хоть что-то человеческое.
Ветер, как назло, дул в спину, неся нестерпимый смрад горелой плоти. У Локки жестокие объятия, в них сейчас задыхались родичи – отец с братом и дядька Соришо. Их предсмертные вопли сливались со стоном дороги и плачем пруда, с тревожным скрипом веток старого дуба.
«Куда же вы? Куда? Не уходите! Вернитесь!» – молили духи.
И даже древние валуны, стоявшие с незапамятных времен и давшие обет молчания, просили шуриа остаться. И еще неизвестно чьи вопли – гибнущих в огне людей или духов, обреченных на целую вечность одиночества, были отчаяннее. И уже никто не узнает.
Этот берег Лиридоны был пологий, песчаный. По нему всегда было так удобно спускаться. Сбегать в жаркий летний полдень, чтобы сразу плюхнуться в прогретую солнцем воду. Вспугнуть стайку мелких рыбешек, а потом, уже отталкиваясь руками, по дну доползти до глубины.
С помощью ролфийских мечей и копий шуриа неумело построились в шеренгу. Лицом к их опустевшей деревне, к черному столбу дыма, к тому самому высокому сотнику, который именем нового князя чинил расправу. Он вынул из седельной сумки свиток с приказом, чтобы зачитать приговор:
– За укрывательство разбойников и убийц и помощь оным пищей и водой все жители селища, именуемого Резарта, то бишь в переводе Золотой Луч, приговариваются к смерти. Имущество: скот, строения и наделы – отходит под княжью руку по закону. Это понятно?
Шуриа молчали. Они знали, на что шли, когда подкармливали бойцов «Рилинды», когда лечили их раны и отдавали им своих лошадей. Мало кто в селище верил, будто у рилиндаров выйдет что-то путное. Плетью-то обуха не перешибешь. А ролфи – это сила.
Отец все время твердил, что добром такая помощь не кончится, что они все здесь на лягушачьих правах, и вообще надо помнить, для чего Джезиму шуриа. Но кто его слушал? Всем хотелось сделать «хоть что-нибудь», и по всему выходило, что только одни рилиндары и делали: вырезали ролфи целыми деревнями, жгли их заживо в хатах, травили колодцы. Чтобы, значит, земля горела под ногами подлых захватчиков. Она и горела, еще как горела. Но и ролфи не сидели сложа руки. Вот как сейчас.
– Отцы вашего народа подписали договор с Князем, – напомнил ролфи. – И мы блюдем его букву и дух, в то время как шуриа убивают нас в спину.
Их женщин и детишек не щадили тоже. Особенно смесков, тем более прижитых по согласию. Их ненавидели сильнее, чем захватчиков.
А не дашь рилиндарам хлеба, не накормишь их лошадей, не укроешь в подполе, так запишут в предатели, и тогда хоть на Шанту беги.
Еще говорили, что под черно-красными знаменами «Рилинды» ходят тысячи бойцов и они, в случае чего, придут и помогут. Многие верили.
Но когда Резарту окружили ролфи, то сразу как-то стало понятно – никто не спасет, никто и пальцем не пошевелит ради кучки селян.
– Закон Ролфи суров, но справедлив. Он гласит: «Клятвопреступник повинен смерти». И еще «Покровитель убийцы умрет, как сообщник». И да будет так.
Сотник спрятал бумагу обратно и махнул своим людям рукой, приказав начинать казнь. Сначала шуриа вязали руки за спиной, потом вели в лодку, где связывали ноги. На середине реки их просто перекидывали через борт. И так по очереди. Лодок было всего две – одна дяди Соришо, другая вдовы Азэлл, – поэтому дело двигалось медленно.
По странной случайности она осталась последней. Последней шуриа по этому берегу Лиридоны.
– Смотри-ка, девка ничего так. Может, позабавимся сначала? – деловито предложил один из ролфи, приподнимая ее за подбородок, чтобы лучше разглядеть лицо.
– Перестань!
Командир пребывал в дурном расположении духа и собирался исполнить свой долг до конца, не отвлекаясь на всякие глупости.
– Не, ну чего добру пропадать?..
– Я что-то непонятно объяснил, ир-Олсидж?
Сотник сощурил светлые, цвета голубоватого льда глаза, и губы его сжались в ровную прямую линию. Минуту, не больше, он рассматривал подчиненного с головы до ног, но этого хватило, чтобы тот утратил весь пыл.
– А я что? Я ничего.
Девушка ударилась плечом, когда воин швырнул ее на дно лодки. Но было не больно.
«Прощай!» – крикнул ей дух кривой ивы.
«Прощай!» – всхлипнула дядюшкина лодка.
«Здравствуй! – шепнула Лиридона, затекая вместе с водой в легкие. – Не бойся, Джойана, теперь я пребуду с тобой».
И тогда она словно очнулась от долгого сна.
«Я не хочу умирать!!!»…

Дух струился по лицу, тек по лбу и щекам тонким слоем, омывая со всех сторон, словно стеклянная маска, ледяная и мокрая. А какая ж еще может быть река в апреле? Лиридона хотела поговорить, и другого способа у нее не было.
«Ты звала меня, дитя Шиларджи?»
В желудке сразу стало как-то холодно, будто Джона наглоталась речной воды. Случилось невероятное! Природный дух сам заговорил с ней, с неумелой и неученой полукровкой. А ведь даже Нама отказывалась принимать жертвы.
«Неправда. Она любит тебя и помнит о тебе».
Бесстрастное журчание звучало у шуриа прямо в голове. Джона застыла в прохладных объятиях реки. Как дитя в материнских руках. Раньше так бывало, только если лечь прямо на траву в летний полдень. На одном из пологих холмов Янамари, что окружают поместье. Земля грела, дарила успокоение и любовь своей посвященной.
«Вы все мои дети, вы все со мной, и раньше, и ныне, и всегда», – шептала река на разные голоса, и Джоне чудилось, будто она плывет в потоке среди множества прозрачных силуэтов мужчин, женщин и детей. Единственная – из плоти и крови.
«Да. Они все со мной. Они – мои любимые чада».
Где-то рядом была Хилини, та самая женщина-шуриа, чьим погребением леди Алэйа занималась перед отъездом из Янамари в столицу. Джона не видела ее, но точно знала – Хилини счастлива. Она вернулась домой, стала неотъемлемой частичкой Джезима, призрачной плотью его.
Но графиня пока не хотела присоединяться к своим сородичам, схороненным в водах Лиридоны за сотни и тысячи лет. Совсем не хотела, нет.
«Тяжело мне, дитя Шиларджи, тяжело. Слишком много неприкаянных душ. Тех, кто брошен и покинут, кто забыт и наказан без всякой вины. Их так много и становится все больше и больше».
Ощущение холода на лице стало нестерпимым, казалось, глазные яблоки замерзнут под лоскутками век и станут кусочками льда грязно-синего цвета. А потом все исчезло – дух Лиридоны покинул Джойану.
И та сразу же пришла в себя: с кляпом во рту, связанная по рукам и ногам… Нет! Хуже! Завернутая в плотную ткань, словно в кокон, до полной неподвижности..
Пахло гнилым деревом, тухлой водой, рыбой и грязными человеческими телами, твердый пол под спиной плавно покачивался, из чего Джона заключила, что находится в трюме речного судна.
«Эй! Змеища! Ты там живая?!  – заполошно верещал призрак Эйккена. – Отзовись, ради Оддэйна! Хоть знак подай…» 
«Живая… кажется… Где я? Что случилось? И не кричи, пожалуйста. У меня и так голова болит».
На затылке вспухала шишка размером, пожалуй, с кулак. Кто-то вложил в удар весь жар души, не иначе.
«Кто же это меня так… «любит»?»
Дед-пращур молчал, но в его молчании содержалось столько удовлетворения, что Джоне стало совсем неуютно. А вдруг это наемники эсмондов? Хуже быть не может. Не зря последние несколько дней леди Янамари старалась нигде не показываться в одиночестве. За ней следили, в том не могло быть никаких сомнений. Диллайнское волшебство, оно неуловимо, как совиный полет по ночному лесу – тихое, бесшумное движение или легкое касание чуть влажного февральского ветра. Непосвященный никогда не догадается, что на него уже расставлены капканы.
Джона осторожно приподняла голову, чтобы осмотреться. Маленькое удовольствие при такой огромной шишке. Если бы не прическа (прощайте, крокусы и ленты!), то череп раскололся бы – это точно. Света от потайного фонаря едва хватало, чтобы разглядеть похитителя… Похитительницу! Леди Янамари даже зажмурилась, не в силах сразу поверить собственным глазам.
«Эта женщина… Это же та девица из оперы! Это же ролфи! Ты мне на нее указывал!»
В мыслях тоже можно взвизгнуть, точно овод за зад укусил. Да, да, да! Она же все представление только и делала, что таращилась на графиню, и Джона чувствовала на себе сверлящий взгляд девицы в белом платье. Теперь-то ролфийка улыбалась во сне, эдак удовлетворенно, можно сказать, торжествующе. Высокая, крепкого сложения, сразу видно – сильная… Такой, в принципе, ничего не стоит свернуть шуриа шею, точно двухнедельному цыпленку.
«Что?! Испугалась? Чистокровная ролфийская дева, между прочим» , – важно пояснил призрак.
«Замечательно. И ты уже узнал, чего этой деве от меня надобно?»
«Она сама тебе скажет» .
«Прежде, чем утопить?»
Джона попыталась перегрызть кляп – тщетно. Потом принялась дергать руками. Не тут-то было. Едва локти сама себе не вывернула. Ролфийка-то оказалась мастерицей вязать узлы.
«Эйккен, ты должен что-то сделать, что-то придумать».
«Страшно змейке? Придавили змейке скользкий хвост?»  – мерзко хихикнул вредный дед-прадед.
«Дался тебе этот хвост! И вообще, чему ты радуешься? Тому, что твою единственную собеседницу за последние полтысячи лет сейчас утопят в Лиридоне?»
Леди Янамари старалась не паниковать и не радовать пращура своим страхом перед непонятной ролфийкой.
«Стало быть, заслужила!»  – фыркнул невидимый дух.
«Псина жареная! Предатель! – обиделась шуриа. – Тоже мне, родич называется».
Но, кажется, Эйккену все происходящее было исключительно по душе. Он счастливым шмелем весело гудел рядом: «Симпатичная девчушка, настоящая дочь Морайг!» 
Девчушка? Нет, вы это слышали? Толстощекая наглая девка, у которой на лбу даже во сне написано: укушу! Нос… нет, нос у нее как нос. А вот подбородок тяжеловат. И зубы наверняка острые-преострые.
«Она тебя быстро научит хорошим манерам, змеюка». 
«Ах, мне, оказывается, манер не хватает?! Вот и разговаривай с ролфийкой, раз тебе она так нравится. Посмотрим, услышит ли она соплеменника».
Больше Джона с призраком ролфийского предка не общалась. Зато она сделала еще одну неловкую попытку освободить руки, но только снова стукнулась шишкой и тихонечко заскулила от боли, потревожив тем самым свою пленительницу.

Грэйн и Джона

Грэйн разбудил волк – тот самый белый волк Оддэйна, что уже приходил однажды в ее сон. И вот он явился снова, лег рядом и положил лобастую голову на колено ролфи, вздохнув, как человек. Грэйн-во-сне неуверенно улыбнулась и протянула было руку, чтоб коснуться серебристого меха, но посланец богов уклонился от неловкой ласки и посмотрел на нее одновременно с гордостью и печалью. А потом встал и ткнулся ледяным влажным носом в щеку эрны Кэдвен:
«Проснись, эрна. Разве ты не чуешь взгляда врага?» 
И Грэйн немедля почуяла – и проснулась, не успев согнать с лица блаженную улыбку. Впрочем, неуместное благодушие мигом покинуло эрну Кэдвен.
«Я спала! – с ужасом осознала ролфи. – Кровь Локки, я спала! Но где… О! Вот она!»
Добыча была на месте, такая же спеленутая, как и прежде. Грэйн выдохнула и потерла шею, прогоняя вязкие остатки дремоты. И пробудилась окончательно, встретив неподвижный холодный взгляд грязно-синих шурианских глаз.
«Ого, как взглядом-то сверлит, гадина!» – усмехнулась про себя ролфи, а вслух сказала, борясь с зевком:
– А! Вот вы и очну-у-улись, графиня…
Приветствие вышло с подвыванием, да и вообще, не слишком-то любезное вышло приветствие. Особенно подпортило его непроизвольное клацанье зубов в конце. Но, с другой стороны, шурианская пленница была последней, с кем Грэйн желала бы любезничать. Эрна Кэдвен поднялась и слегка качнулась вместе с баржей, ловя равновесие. Ноги болели. Голова тоже. Скверно.
Однако теперь все-таки надо соблюсти хотя бы видимость необходимого ритуала – на этом, помнится, Конри и Священный Князь настаивали особо.
– А раз очнулись, – хмуро продолжила Грэйн, – так сделаем все по правилам.
Пленница ответила невнятным, но очень недовольным мычанием через кляп.
«Нет! Эйккен, ты когда-нибудь видел подобную наглость?!» – мысленно возмутилась Джона.
Но подлый пращур демонстративно молчал. Доволен, стало быть, жареный пес!
– Итак… – Ролфи подошла к добыче и бесцеремонно ощупала шишку на ее затылке. Мычание сменилось стоном. Впрочем, опасности для жизни пленницы шишка не представляла – Грэйн мимоходом порадовалась тому, как удачно приложила шуриа рукоятью скейна.
Если бы не кляп, то, видят Великие Духи, графиня бы самым бесстыжим образом попыталась укусить мучительницу. Грубая девка вертела ее, словно куклу.
– Жить будете, – девушка ухмыльнулась, демонстративно показав зубы. – А вот насколько долго и счастливо, зависит уже от вашего поведения, графиня… Так. Леди Джой… Джойа… тьфу, ну и поганый же язык в вашем Синтафе! Леди Джоэйн Алэйа, графиня Янэм… Янам… нет, положительно можно сломать себе челюсть, выговаривая это… графиня Янэмарэйн?
«Джоэйн?!» Шуриа словно в прорубь целиком опустили, а не только голову, как несколько сотен лет назад сделал Эйккен со своей жертвой. Случайность ли это или знак судьбы? Теперь Джона даже радовалась кляпу, иначе мерзкая девка-ролфи увидела бы, как у гордой графини мелко, предательски трясутся губы.
Яда в ответном взгляде пленницы было столько, что он чуть ли не выплескивался, но мелькнуло там и еще что-то, сродни мгновенно подавленному ужасу – и тут же пропало. Вообще-то неплохо держалась она для поганой шуриа, тут Грэйн решила быть справедливой. Совсем даже неплохо.
– Это был не вопрос, шуриа. Я прекрасно знаю, кто вы, и некоторое время уже, можно сказать, знакома с вами заочно. Позвольте представиться: Грэйн эрна Кэдвен, прапорщик вспомогательных войск Его Священной Особы Вилдайра Эмриса. Честь имею! – И, рассудив, что вытягиваться во фрунт и щелкать каблуками ради имперской гадюки будет слишком уж большой честью, ограничилась резким кивком. – Сим объявляю вам, графиня, что отныне вы – пленница моя и ролфийского оружия. Задачей моей является доставить вас живой… – Грэйн намеренно не стала добавлять «и невредимой», чтоб шуриа оценила нюанс. Та оценила, по глазам было видно.
Джона снова сдержалась, чтобы не слишком громко и заметно сглатывать слюну, ставшую вязкой и желчно-горькой.
«Оддэйн и его свора! Морайг могучая! Да ты, змеюка, удостоилась чести быть похищенной по приказу самого Священного Князя! Немедленно скажи девушке: «Спасибо». Вот что значит настоящая ролфийская кровь! Моя кровь!» 
Покойный дедушка испытывал острейший приступ патриотизма. Даже не видя его глазами, леди Янамари могла вообразить, как он раздувается от гордости и самомнения. Очень удобная позиция: чуть что не так – виновата «змеюка», а честь быть похищенной подручной Вилдайра Эмриса, естественно, вызвана наличием в змеюкиных жилах капли крови великого эрна Янэмарэйна.
Пусть тешится, жареный пес. Но что же понадобилось Священному Князю от леди Алэйи? Да еще таким… брутальным способом.
– …вы, несомненно, уже понимаете, куда именно доставить, – продолжила ролфи, насладившись паузой. – И к кому. Дальнейшая же ваша судьба уже не в моей воле, но во власти того, чьи приказы я выполняю. И вы, надеюсь, уже догадываетесь, кого я имею в виду. Ведь догадываетесь, не так ли?
Угадать, кому подчинялась девушка-офицер, было, в общем-то, совсем нетрудно. Конри! Кому же еще? И лорд-секретарь Рэналд эрн Конри – это не тот человек, в чьих руках Джоне хотелось бы очутиться.
Пленница нехорошо прищурилась, наверняка уже измысливая способы побега. Ну-ну.
– Далее, – Грэйн села рядом и устроилась поуютней, скрестив ноги; легонькую графиню она приподняла так, чтоб та полусидела в своих путах, опираясь спиной на какую-то бочку. Теперь глаза их были на одном уровне, и такое положение, конечно же, должно было добавить речам проникновенности. – Повторюсь, что в мои обязанности входит довезти вас живой, а потому я буду поить и кормить вас, а также защищать вашу честь и жизнь. Но предупреждаю, что попытка побега закончится для вас печально. Есть множество способов сделать существование пленника невыносимым – кому, как не шуриа, это знать! В наш просвещенный век некоторые древние методы убеждения были незаслуженно забыты, но ведь нас, ролфи, недаром прозывают бешеными. Попытайтесь улизнуть, леди Джоэйн, и на своей шкуре это испытаете. Сейчас я освобожу вас от кляпа, и вы, несомненно, сразу же попробуете закричать, позвать на помощь… Но прежде чем начинать кричать, подумайте, а кто здесь может вас услышать? – ролфи оскалилась и облизнулась. – Мы находимся сейчас в трюме баржи, что идет вниз по Лаирдэйн к морю Кэринси, и помимо нас на борту ее наберется с десяток матросов, мужчин грубых и некуртуазных. Не думаю, что вы успеете оповестить их о своем титуле и состоянии, буде нас тут обнаружат. Так что боюсь, что не смогу позволить вам нарушить наше уединение. Впрочем, вы, конечно же, можете рискнуть. Скажу больше, – Грэйн наклонилась поближе и вкрадчиво понизила голос, – я прямо-таки мечтаю, чтоб ты попыталась уползти, имперская гадюка. Так что попробуй, попытайся, дай мне повод избить пленницу…
«Какой хороший монолог. Будем считать, что я испугалась до полусмерти. Графиням же положено быть хрупкими и боязливыми», – подумала Джона.
Горло Грэйн буквально перехватило подкатившее бешенство. Шуриа! Ненавистная шуриа. Все они на одно лицо, вот и эта… Прикидывается слабой и беспомощной, змея, но стоит лишь на миг ей поверить – тут же вопьется в беспечно протянутую руку ядовитыми зубами! Кровь Локки, да она могла бы быть сестрой-близнецом этой твари, Нимрэйда. Священный Князь заблуждается. Их надо давить, их всех, каждого из них!.. Вместо того чтоб любезничать с проклятыми выползками, надо просто высадиться на Тэлэйт и раз и навсегда вычистить подлунный мир от пащенков Глэнны!
«Стоять! – прикрикнула она сама на себя. – Ты что?! А приказ?! Стоять, бешеная сука! Еще не время! Не ты решаешь, чему быть, а боги, и для того, чтоб объявлять тебе их волю, есть Священный Князь. Уймись!»
Самовнушение подействовало, но лишь после того, как Грэйн отвернулась от пленницы, чтоб не видеть проклятых змеиных глаз. Шуриа – не капитан Нимрэйд, она – беспомощная и бесценная добыча, пленница, и нельзя поступать с нею бесчестно. В конце концов, Грэйн же не разбойница и не пиратка, вроде поганого капера, и не проклятая шурианская гадюка, а благородная ролфи, офицер армии Его Священной Особы. Графиня слишком дорого обошлась эрне Кэдвен, к тому же за ее доставку уже честь по чести уплачено авансом, так как смеет теперь Грэйн срывать на пленнице бессильную злость?
– Прошу прощения, леди Джоэйн, – видит Локка, Грэйн нелегко дались эти слова, да и спокойствие в голосе вот-вот грозило разлететься вдребезги, словно оброненная на камни ритуальная чаша. – Вам не стоит опасаться проявления моих личных чувств к шуриа, пока вы моя пленница. Разумеется, я не стану вас развязывать. Сожалею, что подобное положение доставляет вам неудобства, но я, кровью Локки клянусь, все-таки не эрн Эйккен Безумный, чтоб безоглядно доверять змеиному народу.
И, заметив расширившиеся в изумлении глаза добычи, Грэйн сообразила, что классической «Песни о безумии благородного Эйккена» шуриа может и не знать. А потому пояснила:
– Был такой славный воитель в дружине великого Удэйна-Завоевателя. Однажды он пощадил шуриа и даже впустил змею в свой дом, сделал ее женою… Каждому ролфи известно, чем он кончил.
Теперь настал час Джониного триумфа и моральной победы над вредным духом.
«Дед! Да ты у нас эпический герой! Сумел-таки прославить имя в веках! – мысленно крикнула она мигом затихшему призраку. – Эй, ты куда это спрятался, Эйккен Безумный? Выходи! Принимай почести».
«Все из-за змеищи проклятой, все из-за нее , – пристыженно сетовал предок. – Навела на меня чары». 
«Надо будет обязательно узнать, как расписали ролфи твою жизнь в своих сагах. Приукрасили, наверное, не стали писать о том, как ты насиловал девушку-шуриа прямо на пороге родного дома, а?» – не унималась Джона.
«Я в своем праве был, гадюка. И я ее не утопил. А мог». 
«За что и прославлен народными сказителями».
Деду-прадеду явно не хотелось спорить. Пожалуй, впервые с момента их встречи в Янамари.
Тем временем эрна Грэйн вытащила кляп. Джона закашлялась, облизала пересохшие губы, почти по-змеиному трогая их кончиком языка.
И хриплым шепотом спросила:
– Сколько?
Первые слова, которые просипела пленница, признаться, повергли Грэйн в шок и недоумение. Правда-правда. Ролфи даже рот приоткрыла от изумления, пораженная неожиданной мыслью – а не слишком ли сильно она все-таки приложила хрупкую графиню по голове? Может быть, имперка просто бредит? Или не понимает еще, с кем она говорит?
– Сколько денег? Каков будет выкуп? – и торопливо, заплетающимся от сухости языком шуриа добавила: – Я очень богатая женщина. Вы не пожалеете.
Ах, вот она о чем! Грэйн нахмурилась, все еще не до конца веря в услышанное, а потом рассмеялась:
– Вы, похоже, не расслышали, графиня. Я служу Ролэнси и, заверяю вас, получаю неплохое жалованье.
Теперь пришло время ухмыльнуться Джоне:
– Жалованье?!
Похоже, ролфи не поняла, о какой сумме пойдет торг.
– Ах, жалованье! Так я вам тоже могу предложить жалованье. Сразу за пятьдесят лет безупречной службы. Одним чеком. Вперед. Можно и наличными… Хоть в ассигнациях, хоть в золоте…
Так это обычный подкуп! Вот оно что… Эрна Кэдвен уставилась на свою добычу с зачарованным изумлением и нездоровым любопытством, словно обнаружив в своем сухаре личинку невиданного доселе размера. По правде сказать, ей никогда еще не предлагали взятки. Нет, ну разумеется, она прекрасно знала, что такие вещи иногда случаются, даже и на Ролэнси бывает, что какого-нибудь чиновника или таможенника вешают за вымогательство. Но чтобы офицеру? Ей, эрне Кэдвен? Дворянка, пытающаяся подкупить другую дворянку? Точнее, перекупить. Измерить верность ролфи в золоте и ассигнациях! Полно, уж не ошиблась ли Грэйн, не приняла ли эту женщину за другую? Ведь графиня Синтафа должна была присягать своему императору и знать, что такое вассальная клятва! Неожиданное это сомнение в личности добычи настолько поразило Грэйн, что она даже не разгневалась на непристойное предложение шуриа:
– Мне казалось, что я неплохо говорю на синтафском наречии, сударыня. Видимо, я ошибалась. Вы – леди Джоэйн Алэйа, графиня Янэмарэйн?
Джона кивнула в ответ. Интонации, с которыми говорила ролфийка, ей не понравились совершенно.
«Ничего не понимаю! – растерянно подумала эрна Кэдвен. – Что же сталось с обитателями Синтафа, с их честью, с их гордостью? Что с ними сделали века владычества диллайн!» И на всякий случай она решила уточнить, чтоб уж точно не сомневаться:
– То есть вы, имперская дворянка, присягавшая вашему повелителю, полагаете, что присягу ролфи можно измерить деньгами? Я не понимаю вас, сударыня.
«Не может быть, – подумалось пленнице. – Не может быть, что все эти рассказы о нравах, царящих на Ролэнси, правда. Она не понимает, о чем идет речь?»
Графиня пристально вгляделась в бледное лицо собеседницы.
Грэйн ответила твердо, внезапно преисполнившись горячей гордостью за свою страну и повелителя. Недаром, недаром по законам Вилдайра Эмриса вешали рядом не только того, кто берет взятку, но и того, кто предлагает. Воистину, дóма все чище и лучше, чем в этом воняющем ложью и предательством имперском болоте! Так пусть же проклятая шуриа – да истребит Оддэйн все их поганое племя! – оценит великую честь, что оказывает этой развращенной змеище Священный Князь. А не оценит – тем хуже для нее.
– Я присягала Его Священной Особе Вилдайру Эмрису. Я – Гончая в его стае. И я предупреждаю вас, сударыня – не пытайтесь меня подкупить. Иначе совместное наше путешествие станет гораздо более тяжелым. Для вас.
«Так и есть! Верная и преданная своему хозяину гончая. Ни тени сомнения в ней, ни капли сочувствия».
И что-то такое было в глазах и словах ролфийки, что заставило Джону решить: «Кинуть кость пожирнее не удастся. Не возьмет. Но… попробовать надо».
Она попыталась смущенно улыбнуться, как бы показывая, что ошиблась и обратилась не по адресу, а теперь не знает, как загладить свою вину. Даже ресницы опустила, точно нашкодившая девчушка, ждущая не столько наказания, сколько прощения за свою неловкость.
– Эрна… эрна Кэдвен, Грэйн, мне кажется, похоже, произошла какая-то страшная и нелепая ошибка… – пролепетала графиня. – Ваш командир введен в заблуждение. Ума не приложу, зачем ему понадобилась простая обывательница, как я, пусть даже титулованная и богатая. Но проверьте, кроме денег и титула, у меня ничего нет. Скажу более, признаюсь вам честно, я ведь почти в опале у Императора и политикой не занимаюсь, – «откровенничала» Джойана. – Вы что-то перепутали. Может быть, имя?
«Выкручиваешься, змея? – весело подумала ролфи. – Ничего себе, простая обывательница! Простая обывательница, ради шкуры которой лорд Конри умудрился завербовать высокородную диллайн! Хороша обывательница. Кого ты пытаешься обмануть, шуриа?»
– Никакой ошибки, сударыня, – мягко улыбаясь, ответила Грэйн. – Даже если вы говорите правду и не занимаетесь политикой, что ж, значит, политика занимается вами. Вы – не только графиня Я-на-мари, – старательно, по слогам, она все-таки выговорила до неузнаваемости искаженное диллайн «Янэмарэйн», – вы также – шуриа, Третья . И – владетельница острова Тэлэйт, называемого также Шанта. Вы, верно, забыли об этом упомянуть, перечисляя ваши владения, сударыня?
«И кем ты, поглоти тебя Морайг, меня считаешь, змея?! – добавила она мысленно. – Кровь Локки, неужто я настолько наивной выгляжу, что каждая синтафская баба, что сова, что гадюка, прямо-таки рвется меня обмануть?»
И, все-таки задетая ложью пленницы, продолжила уже с откровенной издевкой:
– Уверяю вас, мой командир очень редко ошибается. Если бы ему был нужен ваш император, он послал бы меня за ним, а не за вами.
«А Конри нужна ты, шуриа. И мне ты тоже нужна, ох как нужна – живой, невредимой и разговорчивой. Клянусь серебряными косами Священного Князя, я буду беречь тебя так, как даже матери не берегут своих первенцев. Волоса не уроню с твоей головы, гадина».
Сделав вид, что только что заметила, как надсадно хрипит пересохшим горлом шуриа, Грэйн участливо предложила, отстегивая от ремня фляжку:
– Вам, должно быть, тяжело говорить. Воды?
– Спасибо, вы так добры ко мне, – ласково и подчеркнуто благодарно кивнула пленница.
«Ты, подлая хитрая гадюка, не смей обманывать девочку!» 
«Тебе-то что? Изыди!»
Дед вспомнил о ролфийском братстве и взаимопомощи совершенно не вовремя – запыхтел где-то над ухом, защелкал невидимыми зубищами.
– Не в обычае ролфи пытать пленников, – пожала плечами Грэйн. – Вы нужны Священному Князю живой и здоровой. Эта рана, которую я нанесла вам – поверьте, я сожалею. Она сильно беспокоит вас?
Ролфийка была само участие и забота, когда подносила к припухшим губам пленницы фляжку и с интересом полюбовалась на то, как графиня несколько мгновений колеблется – пить или не пить? О да, пусть помучается теперь догадками – а простой ли водой ее поят?
– Видите ли, графиня, мне необходимо кое о чем расспросить вас.
– О чем? – тут же насторожилась леди Янамари.
– Скорее, о ком, сударыня. Скажите, кто из диллайн желает вашей смерти настолько, чтобы пытаться подкупить меня?
Этот вопрос Грэйн и вправду занимал. А ну как Леди-Сова уже выслала погоню? Не слишком-то ролфи старалась заметать следы, петляя по закоулкам Саннивы, более всего озабоченная в тот момент тем, как же уйти и добычу не потерять. Но если верно все то, что рассказывают о диллайн, одержимые дети Локки тоже не любят выпускать из когтей уже почти схваченную жертву.
«Ага! Значит, я не первая пыталась приручить эту цепную… девушку».
Но ответила на вопрос Джона уклончиво:
– Смотря о каких сферах идет речь… Как у любой светской дамы, у меня множество тайных и явных… недоброжелателей. Вы говорите о мужчине или о женщине? Диллайн много, и они разные… всякие бывают.
– Единственное, о чем я могла бы говорить с мужчиной-диллайн, – вы же подразумеваете этих совиных жрецов, эсмондов? – это спросить, какой священной казнью он желает умереть! – надменно усмехнулась Грэйн. – Отправить ли его на встречу с Морайг или вернуть в объятия матери-Локки. Нет. Я имела дело с женщиной, притом весьма высокого полета, если уместно будет так сказать. Не слишком умна она, впрочем. Или это такая особенность синтафских дам – считать, что мы там, на Ролэнси, настолько глупы, что неспособны учуять явную ловушку? Или настолько продажны, что готовы перерезать горло пленнику за пригоршню золотых «сов»?
«Какая умничка! Учись, змея, вот как с ними, с диллайнами этими, надо. К Морайг или к Локке! Топить и жечь, жечь и топить!» –  восхитился предок.
«Женщина высокого полета?» – насторожилась пленница невольно, пропустив мимо ушей традиционные призывы призрака в адрес диллайн и хвалебные оды в честь ролфийки.
В разум Джоны уже вползла холодная и крайне неприятная мысль о ком-то из аннис. Слежка была диллайнская, эрна говорит, заказчицей убийства была женщина, остается только сложить два и два яблока, как на уроке арифметики. Получается – священница-магичка. Кто? Дама Сар? Или дама-аннис Мэйтт? Обе вернейшие соратницы тива Хереварда, обе одержимы Верностью. Что Благословенный Святой прикажет, то они и сделают.
– У нее лицо округлое и бледное? Или она очень худая и высокая?
Эрна Грэйн отрицательно покачала головой. Мол, ничего подобного, хотя кто этих диллайн разберет, они все на одно лицо. На самом деле, это вовсе не так, но островитянке, вряд ли раньше видевшей вблизи столько Первых , тяжело заметить разницу. К тому же аннис кое в чем похожи, словно родные сестры, но виной тому не идеально чистая кровь, а воспитание и волшебный дар.
– Сколько она вам предлагала?
На обещания эсмонды никогда не скупятся, но когда дело доходит до расплаты…
Грэйн ухмыльнулась и покачала головой:
– Вероятно, цену она хотела обсудить уже на втором нашем свидании, на первом же в основном болтала о перерезанном горле. Вашем, графиня. Дескать, не дрогнет ли моя рука и так далее… И, разумеется, я заверила ее, что не дрогнет, – любезно ответила ролфи на невысказанный вопрос пленницы. – Предполагалось, что из Саннивы я должна буду выбраться с ее помощью. Но встречаться с нею вновь в мои планы не входило. Закрытый экипаж, тайное убежище… Неужто я потащила бы свою добычу прямиком в гнездо диллайн? Я – Гончая моего князя, а не этой раззолоченной курицы. Право, мне не слишком нужны конкуренты. Так что вы очень удачно мне достались. Можно сказать, что я вас утащила прямо-таки из-под когтей других охотников. Признаться, вопрос возможной погони меня весьма тревожит сейчас. Как видите, за пределами нашего убежища вас могут поджидать другие опасности. Нас обеих.
– Другие охотники, говорите? – с сомнением спросила Джона. – А почему, собственно, я должна вам верить на слово, эрна Кэдвен? Вдруг вы тоже везете меня на смерть… Например, чтобы предать какой-нибудь вашей священной казни?
«Мы с нею говорим на разных языках, – напомнила себе ролфи. – Она – шуриа, дочь народа лживого и вероломного. Наверное, это все-таки не оскорбление с ее стороны… И она просто не понимает, что говорит и кому».
– Если бы мой повелитель хотел вашей смерти, он бы так и приказал мне, – снисходительно и терпеливо улыбнулась Грэйн. – Убить вас на месте и не подвергать себя ненужным сложностям. Однако он взял с меня слово, что я привезу вас живой. Я вас не убила. Так что, графиня, у вас никаких гарантий, кроме моего слова, нет. По-моему, его достаточно. Тех, кто подвергает слова эрна сомнению, на Ролэнси приглашают в Круг Чести.
«Круг Чести – это прекрасно, это, конечно, отличная гарантия от всех неприятностей», – не без сарказма подумалось пленнице Священного Князя, лорда-секретаря и честной девы-ролфи в придачу.
«Полагаю, что твоя хваленая дева не слишком искушенный похититель».
«Это еще почему?» 
«Возвышенные разговоры о Круге Чести – удел дилетантов, дорогой предок».
Вслух Джона сказала следующее:
– Эрна, я вам верю. Вы производите впечатление честнейшей и благороднейшей девушки.
«А если я тебе подпою, благородная эрна, тебе понравится?»
– Я не верю вашему командиру… хм… я слишком наслышана о его коварном нраве. О, не надо смотреть на меня, точно на еретичку! Я всего лишь сужу по делам.
«Кровь Локки! Да что ты-то можешь знать о делах лорда Конри, как ты можешь судить его? Даже я этого не смею. Но то, что он сделал с отцом… то, что делает теперь со мной… Если это нужно Ролэнси, так тому и быть. Мой отец не пожалел жизни и чести, своей и моей, ради этого. Неужто я теперь предам его память, поддавшись льстивому шипению этой гадюки? Все шуриа – лжецы. А Конри… Ох, графиня, откуда тебе знать, что такое верность? Если мой лорд пожелает, я не только тебе, я себе горло перережу. И что у меня осталось, кроме верности ему? Землю он вернул мне, а честь… Честь моя и так принадлежала ему, и он вправе был распорядиться ею как угодно».
Грэйн даже глаза на миг прикрыла, вспоминая. Кровь Локки! Рэналд эрн-Конри. Почти столь же высок, как сам Священный Князь, но если служить Вилдайру Эмрису было сладко и легко, как самому Оддэйну, то Конри… Лорду-секретарю Грэйн служила по собственной воле, она сама это выбрала, прекрасно все зная о нем. И разве может теперь быть ложь между ними? Разве он ее не предупреждал?
Ну, надобно быть честной до конца. О капитане Нимрэйде лорд-секретарь ее все-таки не предупредил. Однако… Грэйн прикусила губу, внезапно осознав всю гениальность тактического хода эрна Конри. Ну конечно же! Потому и не предупредил! Разве сталкивалась она прежде с шуриа, разве знала о них что-то сверх того, о чем поется в старых песнях? Гибель Удэйна-Завоевателя, Проклятие Сигрейн – ведь тысяча лет прошла с тех пор! Все это было так давно, так далеко, что ненависть к подлым бесчестным шуриа стала уже слишком привычной. Ей необходимо было на своей шкуре испытать всю глубину змеиной мерзости, чтоб до конца понять, почему предки были столь безжалостны с Третьими . Не будь капитана Нимрэйда, разве не шевельнулось бы в душе Грэйн вполне естественное женское сочувствие к несчастной беспомощной пленнице? Да, конечно, для ролфи чужая слабость – это словно запах свежей крови, и волчья суть пробуждается мгновенно, требуя уничтожить жалкого, однако для Третьей , для изнеженной аристократки, графиня держалась удивительно стойко. Ее самообладание достойно было уважения по-ролфийски – священной казни, к примеру, с последующими погребальными почестями. Вот эрна Кэдвен, к слову сказать, с удовольствием и гордостью разложила бы для леди Алэйи высокий костер… Такой, чтоб пожарче горел. Чтоб наверняка.
Возможно, Грэйн даже поверила бы в искренность шуриа, несмотря на все древние предупреждения, на все эти старинные истории… Но – благодаря Яльдану Нимрэйду! – теперь ролфийке совершенно точно известно, чего ждать от пащенков Глэнны. Предательства и удара в спину, какими бы сладкими голосами они ни пели, как бы ни льстили.
Вот она ласково шипит что-то, такая смирная, такая безопасная…
Змея!
А, кстати, что она там шипит?
– Но вам… Вам, эрна, я верю. Поэтому не могли бы вы описать вашу недавнюю собеседницу… ту, которая так жаждала моей крови. Как она выглядела? – вкрадчиво и мягко вопрошала шуриа.
«Слезы Морайг, так сколько же диллайн твоей крови жаждет, змея? – мысленно ухмыльнулась Грэйн. – По всему выходит, что немало. То-то ты так забеспокоилась, аж заерзала. Видно, доводилось тебе изрядно подгадить детям Локки, раз боишься теперь, как бы не скогтили. Ну что ж, с одной стороны, это и неплохо – воистину, Священный Князь знал, за кем меня посылать! Не только остров шуриа, нам и немного шурианской изворотливости не помешало бы, и шурианского яда. А с другой… От какого же количества других охотников за змеиной шкурой мне теперь предстоит тебя защищать?»
Однако отнекиваться Грэйн не стала. Шуриа не повредит, если она посерьезней отнесется к собственному незавидному положению. И осознает, что единственная ее защита – это эрна Кэдвен и, в перспективе, милость Священного Князя.
Ролфийка в меру способностей, но очень подробно описала внешность леди Совы и даже заявила, что совсем недавно графиня очень мило раскланивалась с этой дамой в Опере.
«Лайд Эск! Это же Лайд Эск! – всполошилась графиня, сразу признав в заказчице супругу Аластара, и была-таки вынуждена согласиться, что лорд Конри не зря выбрал в качестве похитительницы эту странную эрну. Глаз у нее зоркий.
А еще Джоне многое стало понятно. Головоломка сложилась в ее голове: Конри нужен Аластар, а единственным уязвимым местом Эска была, есть и будет леди Янамари. Все правильно, все сходится. Оставалось только гадать, до какой степени шеф ролфийской… «канцелярии» осведомлен относительно их с Аластаром взаимно опасных тайн.
Грэйн не прогадала. Должно быть, описывая Леди-Сову, она попала в точку, потому что в грязно-синих шурианских глазах мелькнуло сперва узнавание, затем тщательно скрываемый страх, а потом уж – осознание, сменившееся некой задумчивостью. Графиня Янэмарэйн прекрасно поняла, о ком шла речь, и прикидывала теперь свои шансы. На что? Ну, разумеется, на побег! Вот Грэйн на ее месте непременно попыталась бы если не сама сбежать, так хотя бы выждать момент, пока враги сцепятся между собой, и уж тогда ускользнуть. Покорно ожидать решения своей участи ролфи точно не стала бы. А значит, поспать не удастся. Стеречь пленницу теперь придется, не смыкая глаз ни на миг. В буквальном смысле. Кровь Локки!
Кстати, надо бы предупредить эту льстивую гадючку, чтоб не обольщалась. Любезные речи вовсе не означают, что Грэйн внезапно размякла. А потому она обратилась к шуриа с должной суровостью в голосе:
– Теперь я вижу, что верите. Ну что ж, графиня, вы понимаете, конечно, что теперь вы знаете слишком много о делах моего командира. Я должна предупредить вас – не обольщайтесь. Если вас попытаются освободить, неважно кто, мне придется запятнать руки убийством пленницы. Я не могу допустить, чтоб вы распространялись о тех, кто служит моему господину здесь, в Синтафе. Ничего личного, миледи. Это просто долг.
«И тебе совершенно необязательно знать, что долг мой состоит как раз в том, чтоб самой сгинуть, но тебя, змея, сохранить», – угрюмо подумала ролфи, а вслух добавила уже гораздо мягче, чем прежде:
– А теперь, что я могу сделать для вас, дабы по возможности облегчить вам плен? В пределах разумного, конечно. Может быть, вы голодны?
«Ой, напугала, напугала… Боюсь, боюсь», – мысленно фыркнула Джона, продолжая глядеть на ролфи глазами испуганной лани – жалобно и доверчиво.
Есть графине не хотелось. Густая застоявшаяся вонь в трюме не способствовала разгулу ее аристократического аппетита.
И, подтверждая все подозрения ролфийки, шуриа тут же заюлила, залебезила, прямо-таки запела – еще слаще, чем прежде. Нет-нет, она вовсе не голодна! Вот в это Грэйн вполне верила – удары по голове и беспамятство аппетита не прибавляют. Не удивилась бы похитительница, и если бы пленницу мучила головная боль и тошнота. Удар, а теперь еще и качка, пусть и почти незаметная… да прибавить к тому трюмные запахи, отнюдь не такие изысканные, как синтафские духи. На самом деле графиня оказалась покрепче, чем смела надеяться ролфи, опасавшаяся, что за нежной имперской гадючкой придется подтирать и подмывать, как за малолетним ребенком. Это непременно надо будет учесть – слабенькой шуриа только прикидывается. Следующий вопрос, уже гораздо более деликатный, Грэйн задала тем не менее с армейской прямотой: а как насчет желания оправиться? Понятно, со связанными руками проделать это леди Джоэйн смогла бы лишь с непосредственной помощью своей пленительницы, однако ролфи была готова к оказанию подобных услуг. Лучше так, чем рисковать, освобождая добычу от пут. Но, похоже, не готова была сама графиня. Ничего, гордыня гордыней, а природа все равно свое возьмет, дать только срок. Ролфи вовсе не собиралась таким образом унижать пленницу, но кто знает этих синтафских аристократок? Может, в отправлении естественных надобностей они видят что-то постыдное? С другой стороны, им вряд ли приходилось зимой приседать за одним чахлым кустом всем взводом, да притом еще и по команде. Ничего, приучится. Неуместная стыдливость – вот первое, с чем надлежит расставаться без сожалений в условиях похода – или плена.
Поход… Видит Локка, меньше всего Грэйн хотела, чтоб вся эта дерзкая затея с вылазкой и похищением начала приобретать признаки настоящего рейда. К счастью или же к несчастью, но эрне Кэдвен, естественно, не доводилось не только участвовать в подобных акциях, но даже и слышать о них что-то большее, чем принято писать в ежемесячном «Голосе Эйнсли». А столичная газета славилась предельной лаконичностью. Короче говоря, дальнейшие свои действия Грэйн представляла смутно. А если совсем честно, то она и не рассчитывала на то, что похищение удастся. Право, отправляясь в Синтаф, эрна Кэдвен не рискнула строить далеко идущие планы. В ее представлении, поймать ее должны были еще на подъезде к Санниве. Но ведь не поймали! И в синтафской столице все прошло на диво гладко! И вот теперь, устроив свою пленницу поудобнее (вдруг и впрямь будет просто спать?), Грэйн столкнулась с огромной проблемой – отсутствием опыта. Легче легкого давать себе торжественные обещания выследить, настичь, схватить и в зубах притащить добычу любимому хозяину, когда в глубине души всерьез не рассчитываешь на успех. Но вот успех пришел – и что с ним теперь-то делать?
Ролфи скрипнула зубами и покосилась на графиню. Шуриа, словно настоящая змея, умудрилась свернуться уютным таким клубочком – одна Глэнна ведает, как связанной и спеленатой на манер колбасы Третьей  это удалось! – и умиротворяющее посапывала теперь, пристроив голову на свернутом пальто похитительницы. Грэйн действительно постаралась уложить добычу с наибольшим удобством. Надо бы еще и чем-нибудь прикрыть ее сверху, а то, не ровен час, простудится. Говорят, от обычной чихоты шуриа мрут с удивительной быстротой. Любопытно все-таки, а как Вилдайр Эмрис убережет теплолюбивую змеюку от сурового климата Ролэнси? И вообще, что же такое Священный Князь на самом деле спланировал в отношении «владетельницы» острова Тэлэйт?
Впрочем, вот уж это Грэйн точно не хотела бы знать. Очевидно только одно – топить, а тем паче жечь шуриа Волк Архипелага не собирается. Раз ему нужно, чтоб остатки Третьих  добровольно покорились…
Грэйн припомнила Яльдана Нимрэйда и скептически скривилась. Покориться-то они, может, и покорятся, да только много ли толку будет в их покорности? Разве что у Священного Князя и впрямь имеется в запасе какой-нибудь чудесный способ, постичь который эрна Кэдвен просто не в состоянии?..
Не спать!
Убаюканная мерным покачиванием баржи на ленивых волнах Лаирдэйн, ролфи испуганно встрепенулась и ущипнула себя за ногу. Конечно, шуриа скручена на совесть и никуда деться не может, но… Говорят, в старые времена шурианские шаманы умудрялись просачиваться в невидимые глазу щели вместе с утренним туманом. Вдруг и эта на такое способна? Недаром же на нее еще и диллайн охотятся!
Так что – не спать! А чтоб снова не сморило, надо подумать о вещах действительно важных. К примеру – как долго удастся просидеть в этом трюме? В том смысле, что рано или поздно Грэйн все равно же вычислят и встанут на след, а тогда придется петлять, заметать следы, прятаться и… Не спать!!!
Ролфи потерла глаза и села прямо. На миг ей показалось, что баржа куда-то провалилась или, наоборот, собирается взлететь, потому что в животе вдруг поселилось неприятное ощущение какой-то вязкой пустоты. Грэйн непонимающе моргнула. Нет, с баржей все в порядке, это… Ох! Так скоро?
«Похоже, запас милостей Локки для меня исчерпан», – мрачно подумала эрна Кэдвен, когда к мертвенному холоду в животе добавился еще и характерный кожный зуд. На самом деле, конечно же, ощущения были вовсе не телесные. Просто именно так ролфи чуют враждебную чуждую магию – и, в общем-то, не одни только ролфи. Но ведь чужую магию можно ощутить, только когда она направлена именно на тебя… И это не шуриа шаманит, их волшба пахнет совсем по-другому, да и вообще, просочиться сквозь все защитные плетения, которыми Грэйн очертила свое убежище… Но почему «молчит» знак посвящения?
А знак и не «молчал», просто поглощенная раздумьями Грэйн позорно «проспала» его сигналы. Но стоило вспомнить о волчьей голове на плече, как она словно бы занялась настоящим пламенем. От внезапной резкой боли ролфи впилась зубами в кулак, чтоб не заорать. Ох… А если бы эрна Кэдвен не прикрывалась рунами, что бы она чувствовала тогда?
Диллайн. Это эсмонды, их маги-жрецы, потому что только они способны так колдовать. Значит, их уже ищут. Быстро же они сообразили!
Но зато теперь Грэйн точно уже не заснет.

Херевард Оро, Благословенный Святой Тив

После утреннего служения в Храме тив Херевард обычно кормил ручных птичек в своем кабинете: чижика, трех скворцов и пару экзотических для Синтафа корелл. Делал он это в одиночестве, чтобы иметь возможность поразмыслить о важных делах без помех. Кроме того, птицы не имели привычки прерывать его внутренний монолог дурацкими репликами, как это делали некоторые двуногие без перьев.
Впрочем, агент Гор не столько говорил, сколько бессвязно чирикал нечто малопонятное:
– Благословенный, мы даже не предполагали, что указанная леди отправится не домой, а… туда, куда она отправилась.
«В бывший дом Лердена Гарби она отправилась – вот куда».
– Естественно, пришлось снимать людей с постов и ехать следом, а заодно менять все планы. Мы собирались сделать все аккуратно и без лишних свидетелей. И так как господина Мендию вы трогать запретили…
Тив Херевард как раз менял воду в поилке и никак не отреагировал на слова агента. Все правильно. Жозеб Мендия вне игры, и Эсмонд-Кругу совершенно незачем из-за какой-то шуриа портить отношения с его родовым кланом. Крики, вопли, потоки крови и прочие… эффекты только во вред, да и не в традициях диллайн превращать смертоубийство в публичную процедуру. До прихода в Синтаф у них даже прилюдных казней не было: заговорщиков тихо душили в присутствии потенциальной жертвы, разбойников показывали народу уже мертвыми, а клеветникам, клятвопреступникам и мошенникам усекали язык. К сожалению, в свое время пришлось пойти на поводу у бешеных ролфи, которые не спешили внимать безмолвным символам, а понимали лишь язык грубой силы и показной жестокости. Графине Янамари надлежало тихо исчезнуть, кануть камушком на дно глубокого колодца, но исключительно под чутким руководством агентов тива Хереварда. Исчезновение же означенной особы в неизвестном направлении в планы Благословенного Святого не входило.
– Господин Мендия пребывает в столь же искреннем недоумении. Он, видите ли, отлучился из спальни всего на четверть часа, а когда вернулся, то графини уже не было. Нет! Мы не стали его допрашивать, в том нет нужды. Господин Мендия поделился впечатлениями с лордом Джафитом, а тот, в свою очередь, со своим секретарем, а тот…
Под холодным взглядом эсмонда агент Гор осекся и покрылся багровыми пятнами крайнего смущения. Тив Херевард не любил болтунов, и его менее всего интересовали источники добычи информации.
– Дома означенная дама не появлялась. Слуги и сами не знают, что подумать. На заставах ее тоже никто не видел. Истинную правду говорю, Благословенный, графиню бы заметили.
– Еще бы! На женщину-шуриа в вечернем наряде, всю в драгоценностях и лентах, сложно не обратить внимания, – хладнокровно согласился эсмонд.
– Мои люди проверили всех знакомых миледи. Отправлен гонец в Янамари-Тай. Вдруг она объявится в своем поместье? Описания внешности розданы всем полевым агентам, городской страже, они также разосланы на почтовые станции и таможенные посты.
«И там эти описания получат дней через… пять… В лучшем случае, через три. Вполне достаточно, чтобы эта скользкая змея уползла в какую-нибудь нору и там затаилась».
Уверенность тива Хереварда в том, что леди Джойана все-таки нашла тайник с архивом Гарби, крепла с каждым мгновением. И он был готов съесть любимца-чижика живьем, если это не так. Четверть часа – небольшой промежуток времени, но если знать, где искать… И само собой, шуриа не оставит документы себе, они большей частью зашифрованы, но она лучше остальных понимает ценность архива, а потому постарается продать его подороже. А желающих-то много – выбирай любого, назначай цену, и никогда не прогадаешь. Вот только вернуться незамеченной, да еще и с мешочком золота в клювике, не получится. Тут даже шуриа не станет обольщаться. Тогда зададимся вопросом, куда же может податься беглянка с ценным грузом, так чтобы остаться под защитой новых покровителей? Вариантов немного – либо к конфедератам, либо на Ролэнси. Шуриа на службе у ролфи? Нет!
Тива Хереварда подвело разгулявшееся воображение, он не выдержал и широко улыбнулся, представив Вилдайра Эмриса милующимся с леди Янамари. Скорее уж он возьмет под опеку Тэлэйт, то бишь злосчастный остров Шанту, и станет кормить каждого горца с ложки. Кашкой.
И пока эсмонд баловал себя всплесками фантазии, агент Гор поедал начальство глазами, да так преданно, словно лицезрел самого Предвечного. Но чтобы преданный слуга Благословенного Святого не «обглодал» своего кумира до костей, тот решил снизойти с недосягаемых высот и поговорить.
– Хорошая работа. Только не забывайте об основополагающем правиле любого сыска…
Эсмонд сделал паузу, на глаз оценил степень внимательности собеседника и остался удовлетворенным. Агент Гор прямо-таки алкал истины из уст Благословенного.
– Человеку свойственно оставлять следы везде, где он пройдет, это – во-первых, а во-вторых, всегда найдется тот, кто что-то видел. Мельком, ненароком, случайно. Ищите свидетелей, ищите следы и будьте усердны. Тогда и только тогда старания ваши окупятся сторицей. Вы свободны.
Агент закрыл рот, встал, молча поклонился и вышел прочь. Чуть не столкнувшись в дверях с дамой Фед. С взволнованной, если не сказать хуже – насмерть перепуганной аннис Зерин Удаберри Фед. Одета небрежно, веки опухли, губы сжаты в тонкую линию – по всему видно, чародейка всю ночь глаз не сомкнула.
Обошлись также и без церемонного приветствия.
– Зерин, у вас что-то случилось?
– Да. Случилось. У меня пропала ролфи.
И, как выяснилось в последовавшем за этим удивительным признанием разговоре, у дамы Фед, а точнее, у одной из ее младших родственниц пропала не просто ролфи, а клейменная Локкой княжеская офицерша, прибывшая в Санниву с тайным поручением.
Тив Херевард прожил на свете десять веков. Вполне достаточно, чтобы мгновенно уловить взаимосвязь событий. Когда в столице одновременно пропадают ролфи и шуриа, шпионка Конри (а кем еще может оказаться женщина-офицер, по-вашему?) и графиня-заговорщица, то это не может быть случайностью ни при каком раскладе.
– Вы хотите сказать, что ваша родственница… пригласила ролфийку? – полюбопытствовал эсмонд, уже предвкушая, что сделает с высокородной дурой.
– Да, – честно призналась дама Фед.
Еще один очень нехороший знак – аннис не станет утаивать правду и выгораживать родню только в одном случае – если на кону безопасность Эсмонд-Круга.
– Кто же она?
– Леди Лайд Дагманд Эск.
И тут Херевард впервые за последнее столетие грубо выругался вслух при даме. Воистину, все неприятности, случающиеся под тремя лунами, происходят от женщин. А точнее – от глупых, ревнивых и злых баб.

Джойана Алэйа Янамари

Чем хуже, чем сложнее и страшнее развиваются события, тем сильнее разгорается в каждом шуриа донджета – пресловутая Жажда Жизни. Удивительный парадокс, который Джона считала неким побочным свойством Проклятия. Умиротворенные, счастливые и довольные жизнью Третьи  более уязвимы, чем шуриа, приговоренные к казни, гонимые или даже истязаемые. Справедливости ради стоит заметить, что бурные радости и удовольствия тоже будят донджету. Но, согласитесь, ночь в вонючем трюме баржи, проведенную связанной по рукам и ногам, удовольствием назвать затруднительно. Впрочем, в жизни Джоны случались и более тяжелые моменты. Брандовы авантюры иногда оборачивались против него и тогда… Сколько раз они неделями прятались в каких-то жутких притонах, устраивали ночные побеги, а порой и развлекались столь рискованными способами, что у любого нормального человека волосы бы встали дыбом от одного только пересказа. Что ни говори, а Бранду бы нынешняя эскапада в компании с бешеной ролфийской офицершей пришлась бы по душе.
«Ты, как всегда, угадала, моя Джой. Мне уже весело», – мурлыкнул где-то в сонных глубинах Бранд.
Теплыми, такими, какими его руки никогда уже не будут, он обнял женщину и осторожно опустил в поток Лиридоны. И стала Джойана леди Алэйа слушать тихую песню реки, песню о том, как текут воды, как стелется над ними туман, как вливаются в русло мелкие ручейки и притоки, песню о половодьях и засухах, о птицах и зверье, живущем на ее берегах. Когда-то тут жили шуриа, которые могли не только слушать, но и подпевать своей кормилице и защитнице Лиридоне, теперь река готова была петь для одной лишь Джоны.
«Поговори со мной, Джоэйн». 
«Не называй меня так!»
«Ладно, ладно, не буду , – на редкость миролюбиво заявил вдруг Эйккен. – Давай поговорим» .
Дед-прадед снова обрел зримый облик, причем как наяву, так и в мыслях, чем несказанно Джону удивил. Она даже проснулась. Только глаз не стала открывать, чтобы иметь возможность наблюдать за беспокойной эрной Кэдвен через щелочки неплотно сомкнутых век.
«Чего смотришь? Ролфи-то ведь не зря мечется. Ее ищут колдуны-диллайн». 
«Эсмонды?»
«Они с-с-самые , – с нескрываемой злобой молвил дух. – От них так просто не отвяжешься. Пока я чую только одного, но скоро налетят и все остальные». 
И налетят, и не отвяжешься, согласилась графиня. Семнадцать лет назад во время своего недолгого заключения в тюрьме эсмондов она прекрасно усвоила одну простую истину – с магами диллайн шутки плохи. Попадаться в когти тива Хереварда Джоне не хотелось, еще меньше желала она дознаться истинной причины своего похищения. Сомнительно, чтобы Вилдайр Эмрис и Рэналд Конри затеяли такую сложную операцию из одного лишь праздного любопытства. А что, если им тоже понадобился архив Гарби? От этой мысли Джоне стало неуютно и очень холодно. И если Священный Князь спросит…
«Я бы на твоем месте тоже боялся. Когда… хм… если ролфийский князь станет вопрошать, то ты расскажешь все так быстро, что себе же язык прикусишь от нетерпения». 
«Отчего это ты такой заботливый стал, Эйккен? Хочешь своими глазами увидеть Священного Князя Ролэнси?»
«А почему ты так удивляешься, Джо…ни? Только ему и под силу указать мне дорогу к Оддэйну. Или считаешь, что мне в радость вокруг твоей юбки вертеться, змейка?» 
Женщина непроизвольно вздрогнула. «Змейкой» ее называл только один человек, вернее, только ему она позволяла себя так звать. И на него точил зубы лорд Конри.

Грэйн эрна Кэдвен

Это была самая долгая и, безусловно, одна из самых насыщенных впечатлениями ночей в жизни Грэйн. Впрочем, только ли ночь? В тесном замкнутом пространстве ролфи очень скоро потеряла ощущение времени, а единственным, что не позволяло ей утонуть в бредовом полузабытье (не считая сопения пленницы), было усиливающееся жжение в месте клейма. Вскоре девушке казалось уже, что вся ее рука медленно обугливается в священном костре Локки. Грэйн и сама не заметила, что в кровь искусала губы и под корень сгрызла ногти. Мысли ее метались по узкому замкнутому кругу, а выхода не было, не было совсем… Зато был отчетливый чужой взгляд, вкручивающийся в шею не хуже заточенного винта гарроты, был омерзительный зуд, словно по телу эрны Кэдвен маршировали целые полчища блох – и ледяной ужас предчувствия неизбежного провала. Поисковая магия диллайн на поверку оказалась не только мучительна для жертвы, но и весьма эффективна. Впрочем, Грэйн все-таки крепко верила в силу рунных плетений Священного Князя – и в помощь Локки тоже. И в самом деле, не будь этой защиты, ролфи уже обессилела бы и просто потеряла не только волю к сопротивлению, но и сознание. А так… Да, они, несомненно, встали уже на ее след, но пока ведь еще не схватили! Пока что Грэйн могла бороться с совиной волшбой и хотя бы попытаться что-то предпринять.
Вряд ли получится выбраться из Синтафа живой, это эрна Кэдвен уже прекрасно поняла. Диллайн вычислили именно ее, а вовсе не безмятежно спящую графиню. Вполне возможно, что про шуриа эсмонды вообще еще не знают. А что, если… Тут Грэйн аж задохнулась от неожиданной мысли, дающей хотя бы отблеск надежды. Что, если они и не узнают? Как бы так хитро выкрутиться, чтоб эсмонды охотились только на Грэйн? Прикрыть шуриа защитными рунами с ног до головы? Как-нибудь отправить ее вперед? Но как? Оплаченным багажом, что ли? Связанной в ящике? Да нет, глупости.
Сопротивляться, отвлекать на себя их внимание… наследить, но обязательно в одиночку. Но для всего этого нужно сперва сойти на берег и петлять там, заметая следы. На реке их перехватят у ближайшего же шлюза. Насколько эрна Кэдвен помнила карту Синтафа, в среднем течении русло Лаирдэйн пересекали весьма неприятные пороги. Диллайн прорыли длинный канал, чтоб их обойти и существенно срезать путь до побережья. Руками ролфи прорыли, конечно же. И некому зажечь родительские свечи по тем, кто зарыт по берегам этого канала, лишенный достойного Вторых  погребения. Слишком долог был бы их путь отсюда до Чертогов Оддэйна, слишком много полукровок было среди безымянных строителей.
И где зароют ее саму, буде она все-таки попадется в когти диллайн?
Грэйн потерла шею, пытаясь избыть навязчивое ощущение стального обруча, медленно сдавливающего горло. Не в обычаях совиного племени было удостаивать врагов священной ролфийской казни, так что схваченную шпионку, без сомнения, ждет позорная удавка где-нибудь в подвале Мэйтагаррского замка вместо честной смерти в чистом пламени Объятий Локки или упокоения в соленом лоне Морайг. А куда отправляются удавленные и повешенные? Уж точно не в достойное посмертие!
Но все-таки выход был. Единственный возможный выход на тот случай, если диллайн все-таки их настигнут. Отпустить шуриа на все четыре стороны, дать ей оружие и денег, а самой остаться отвлекать эсмондов, чтоб змея смогла уползти. И пусть Локка подарит улыбку воинской удачи следующему охотнику из своры Вилдайра – а ей, Грэйн, мгновение на то, чтоб застрелиться.
Найденное решение слегка успокоило ролфи, притушив тлеющий пожар волчьего бешенства, от которого ей даже дышать было тяжело. Да. Не получилось на этот раз у нее, получится в следующий у кого-нибудь другого. Но это не значит, что Грэйн вот так сложит лапы и сдастся. Нет уж, ее пока не поймали. Так что еще побарахтаемся, а если Локка будет милостива, то и заберем с собой пару-тройку диллайн.
Ролфи разложила на ящиках свой арсенал и принялась чистить оружие. Привычные заботы успокаивали, но все же… Привычно закусив губу, Грэйн посмотрела на свернувшуюся змеиным клубочком шуриа и вздохнула.
Яблони Кэдвена были слишком далеко. А если Конри, владея конфискованным поместьем, попросту вырубил старые деревья, которые не плодоносили уже лет двадцать? И ей никогда, никогда уже не узнать этого, не разглядеть с заросшей вереском верхушки ближнего холма потемневшую от дождей крышу усадьбы, не спуститься вниз, в долину, к запаху дыма, прелой листвы и яблок…
Шуриа блеснула глазами из-под полусомкнутых век. Грэйн фыркнула и встряхнулась, как настоящая волчица. Что ж, пусть так. Значит, с холма спустится кто-то другой, а ей и здесь пока есть, чем заняться.
А раз шуриа посверкивает глазками, значит, нечего рассиживаться – и разлеживаться тоже! Будем считать, что утро наступило. Все и без того сомнительное благодушие у Грэйн закончилось еще вчера, осталось только терпение, а постоянное ощущение совиной слежки грозило быстро лишить эрну Кэдвен и этой последней ролфийской добродетели. А потому змее придется пока забыть о куртуазном придворном щебете и научиться подчиняться приказам.

Грэйн и Джона

Джойана выдала себя непроизвольным движением, и чуткая похитительница тут же рявкнула, развернувшись вполоборота, да еще резко так, словно командовала на плацу:
– Просыпайтесь, графиня. У вас есть десять минут, чтобы оправиться и умыться. Сейчас я развяжу вас. Не вздумайте делать глупости.
Ролфи подошла к пленнице, на ходу достала свежезаточенный скейн и быстро перерезала веревку, которой была обмотана шуриа поверх покрывала. Грэйн старалась, конечно, действовать поделикатней, но не слишком-то хорошо у нее это получилось. Кажется, разматывая «кокон» графини, эрна Кэдвен пару раз случайно стукнула пленницу об доски и поставила ей несколько синяков… Но она же не специально! Впрочем, полосы шелка от бывшей накидки, которые стягивали ноги добычи, Грэйн перепиливала уже аккуратней. Благодарности от шуриа она, конечно же, не дождалась.
Леди Янамари, может, и рада была бы встать, но занемевшие от неподвижности и холода ноги не слушались ее совершенно. Колени тряслись, икры и ступни сводило судорогой. Женщина бессильно засучила конечностями, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь, но так и не сдвинулась с места. Если эта солдафонка думает, что графиня будет по первой же команде делать стойку «смирно», то она очень ошибается.
Грэйн невольно поморщилась. Извивалась леди Джоэйн как настоящая змея с придавленным камнем хвостом. И шипела так же.
– А руки? – заскулила пленница и протянула ролфи скрученные веревкой запястья. – Или вы думаете, что я служила императорским драгуном?
Ну и какого ей еще рожна надо? Ролфи даже не пыталась скрыть недоумение. Ей всегда казалось, что для того, чтоб задрать юбку и присесть, не нужно совершать так уж много сложных движений. И связанные спереди руки отнюдь этому не помеха. Вот если бы ролфи прикрутила их к телу и связала за спиной, тогда конечно, а так-то что мешает справить нужду? Или хотя бы встать?
– Что вы смотрите? Помогите мне подняться! – потребовала Джона.
«В конце концов, если я такой ценный груз, то обо мне следует заботиться как следует, а не издеваться». Эрна сама вложила в руки жертвы оружие против себя, рассказав о цели задания. И благородно отказываться от использования этого «оружия» леди Янамари не собиралась. Ее цель – свобода, и тут все средства хороши.
– Вот если бы это я вас похитила, – пробурчала шуриа до невозможности менторским, издевательски назидательным тоном, – то, во-первых, подготовилась бы лучше, а во-вторых, тщательнее исполняла бы прямой приказ командира. Тот самый, о котором вы мне твердили половину прошедшей ночи.
Грэйн выслушала все эти сетования, склонив голову к плечу и изо всех сил сдерживая нарастающий гнев. Вот оно, началось. Дамские капризы! Она, похоже, забыла, что все-таки не на загородной прогулке? Ну так напомним.
– Руки вам не понадобятся. Обойдетесь так.
Ролфи самой казалось, что она говорит очень спокойно, однако на языке прямо-таки крутилось: а в точности ли помнит Вилдайр Эмрис, сколько ушей было у этой гадюки? Может, если отрезать одно, он и не заметит? А если, к примеру, укоротить ей язык? Пожалуй, Священный Князь будет только рад!
«А кляп я зря у нее вытащила!» – хмуро пожалела об опрометчивом решении Грэйн и добавила как можно спокойней:
– Если не заткнетесь, снова вставлю кляп.
Грубость и раздражение ролфи только раззадорили леди Джойану. Давно, очень давно она не получала в свое распоряжение такой лакомый объект для подлых шуточек, тщательно замаскированных под светское обхождение. «Ну, эрна, ты сама виновата!»
– Не поможете, я нажалуюсь на вас лорду Конри и лично Священному Князю. У меня нет казарменного навыка быстро задирать юбку зубами, знаете ли, – ядовито прошипела Джона, в точности копируя интонации капризной барыньки. – У меня, между прочим, еще и нижнее белье имеется. Знаете, такие маленькие штанишки, которые дамы носят под платьем…
Подразумевалось, что дикарям-ролфи такие тонкости недоступны, как в силу крайней бедности островов, так и по причине культурной отсталости.
– Хотя откуда вам знать… Бедная девушка… – бурчала себе под нос графиня, продолжая как ни в чем не бывало лежать на покрывале.
«Ну-ка покажи мне свою злость, милая эрна».
«Я бы тебя уже зарезал, видит Морайг» , – не выдержал и хихикнул призрак.
Долго ждать реакции не пришлось. Офицерша, точно злая кобылица, раздула ноздри и молча вздернула пленницу за руки, затем очень ловко завернула Джоне юбку на голову, а потом стянула вниз панталоны.
– Будете много болтать, завяжу юбку сверху и так и доставлю, – прорычала Грэйн. – Конри оценит. Приседайте.
«Глэнна! Где твои бедра и задница? Куда ты их дела, женщина?!»  – честно ужаснулся пращур.
«Отвернись немедленно, бесстыжая морда!» – мысленно взвизгнула Джона. Она и сама знала, как выглядит без исподнего – жалко и нисколько не соблазнительно. Тазовые кости, торчащие над животом, как ручки кресла, женскую фигуру никогда не украшали.
От унижения и злости на мучительницу Джону качнуло, она сделала вид, будто падает, и изо всех сил ухватилась за косу Грэйн. Крепко так вцепилась, обеими руками. И потянула вниз, присаживаясь, чтобы та, не ровен час, не вырвалась, пока графиня будет справлять малую нужду.
– Ой! Извините, добрая эрна, простите великодушно, можно я за вас подержусь?
Почему, собственно, только Джоне должно быть стыдно и неудобно?
– Делайте свои дела быстрее, графиня. Я не могу ждать весь день.
«Как, оказывается, недолог путь от светского аристократизма до подначек в духе босяков с Торфяной дороги», – мысленно хихикнула Грэйн, продолжая, впрочем, хмуриться и раздувать ноздри. Ползучая зараза и впрямь больно вцепилась в косу, хотя ролфи, конечно же, ничего не стоило мотнуть головой и стряхнуть ее прямиком в лужу. Вот только – еще и отмывать ее потом!
«Глэнна с тобой, змеища, потешайся. Напоследок».
– Простите, эрна, я не слишком громко журчу?
Природа брала свое, графиня журчала громко, а еще громче хохотал призрак дедули. Шутка была вполне в его духе. Грубоватая для аристократки, но в самый раз для древнего ролфийского рубаки и головореза.
– Вы все-таки не правы, эрна Кэдвен. Ну подумайте сами, куда я денусь с баржи, пока она движется? Не прыгну же за борт. Вода холодная, я в бальном платье… Кстати, а почему вы не взяли для меня пальто, капор и боты? Мне холодно! – рассуждала голозадая леди вслух.
«А может, и впрямь…» – подумала Грэйн, проделывая всю операцию в обратном порядке, и пробормотала себе под нос:
– Неплохая мысль насчет холодной воды…
Если раньше эрна Кэдвен нет-нет да и задавалась вопросом, почему это Конри послал на такое непривычное дело именно ее, то теперь все сомнения отпали. Любой нормальный ролфи на месте Грэйн уже давным-давно осуществил бы угрозу и попросту притопил строптивую шуриа в ледяных водах Лаирдэйн. А что? Макнуть головой вниз пару-тройку раз – и послушать, что она зашипит тогда? Впрочем, наверняка бы в обществе нормального, предсказуемо свирепого ролфийского офицера шуриа не посмела бы и пикнуть. Попробовала бы она подшучивать над… нет, не над лордом Конри, такую кощунственную мысль Грэйн тут же отмела… но хотя бы над тем же майором Фрэнгеном. Вот уж у кого чувство юмора отшибли, видно, еще в младенчестве. Он бы показал поганой змеище и пальто, и боты, и капор на пуху…
А вслух она процедила с усталым отвращением:
– Будет вам и пальто, и боты. Здесь они вам пока ни к чему. Умыться вы самостоятельно сможете? Я полью вам на руки.
Джона страдальчески скривилась, словно ей предложили искупаться в проруби. Ей хотелось еще немного покапризничать.
– Хорошо, так и быть. Но вообще-то я предпочитаю теплую воду с каплей лавандового масла.
– Я лично вылью в залив Мэрддин целый флакон этого масла, дайте только срок добраться, – пробурчала Грэйн. – Привыкайте, графиня. Жизнь на Ролэнси приучает к скромности. Умывайтесь. – И отцепила от пояса фляжку. Воды было, конечно, жалко – но неумытая шуриа выглядела еще жальче. У ролфи аж челюсти сводило от отвращения.
Оставлять без достойного ответа гримасы эрны леди Янамари не собиралась. Она тут же демонстративно и шумно принюхалась к ролфийке и молвила светски-любезным тоном:
– Теперь я верю – жизнь на Ролэнси приучает также к изобилию неожиданных запахов.
«Ну, с меня хватит», – не выдержала эрна Кэдвен и, плеснув себе на ладонь, сама умыла графиню, словно раскапризничавшегося ребенка. Впрочем, ролфийские дети никогда так не капризничают! Даже совсем маленькие.
«А я бы тебе шею свернул» , – фыркнул дед. Он оседлал бочку и оттуда наблюдал за сеансом укрощения строптивой шуриа.
«А я бы тебя заживо сожгла», – весело подумала Джона и снова вежливо поддела девушку-ролфи:
– Эрна, из вас получилась бы великолепная банщица! Вы уверены, что правильно выбрали карьеру?
«Что ты теперь споешь?»
Дразнить эрну было очень забавно. Будь на ее месте кто-то вроде покойного Эйккена, только живой и осязаемый, Джона, конечно же, держалась бы в рамках, то бишь тише мышки.
«Правильно мыслишь, малявка. Моя Джоэйн тоже была мастерица подколоть ядовитым словцом. Но только у меня разговор короткий – за косу и юбку на голову…» 
«Так это у вас, у ролфи, такая национальная традиция – задирать юбки! Буду знать впредь!»
«А ведь ее к тому же придется кормить! – скривилась Грэйн, прикидывая количество оставшихся у нее сухарей. Ну, в общем-то, при известной экономии – из расчета по два сухаря на день – на неделю хватит. Вот только станет ли шурианская гадюка есть непритязательный ролфийский сухпаек?
«Не станет, так мне больше достанется, – решила эрна Кэдвен. – А подохнуть от голода она не успеет. Либо мы добремся до побережья, либо диллайн нас поймают. Так что проблема провианта решится сама собой».
Однако кормить ее все же надо. И потому Грэйн без предисловий усадила свою пленницу на ближайший ящик и молча вручила сухарь. Шуриа немедля вцепилась в него сухонькими ящериными лапками. Ролфи уж было подумала, что хотя бы на время еды ползучая тварь заткнется, однако…
Джона осторожненько, быстрым змеиным движением лизнула черный, твердый, как подметка солдатского сапога, сухарь, глядя при этом Грэйн в глаза. И видя в них удивление и отвращение, еще раз попробовала кусок хлеба кончиком языка. А потом резко щелкнула зубами, с хрустом откусив изрядный кусок, как бы намекая, что у шуриа тоже очень крепкие клыки. Говорят же, что самый горький хлеб – это хлеб неволи. Истинная правда.
«Ешь, ешь, Джони, тебе силенки понадобятся. А то вот какая тощая – смотреть страшно» , – бормотал дух ролфийского предка. Тонкие сферы, стараниями эсмондов насыщенные магией, добавили ему видимости.
Кажется, дед-прадед все-таки выбрал для своей далекой родственницы подходящее имя. Джони? По крайней мере, это все же лучше, чем ролфийское – Джоэйн.
«Я не тощая, я – стройная, – из чистой вредности поправила его леди Янамари. – Мы все такие, если ты еще не успел забыть».
«У моей Джоэйн такие маленькие кулачки были, зато как она больно ими билась!» 
В голосе призрака отчетливо прозвучала гордость. Нет, невозможно до конца понять этих бешеных Вторых , у них даже любовь с кулаками, думала Джона, пока вгрызалась в твердокаменный сухарь.
Грэйн с превеликим трудом удержалась от того, чтоб не вырвать из лапок гадины драгоценный хлеб и не отходить ее как следует ногами. Брезгует, тварь. Ролфийским хлебом она брезгует, видите ли! Между прочим, эрне Кэдвен доводилось однажды оформлять бумаги на одного солдата, которого соседи по казарме и впрямь молча забили насмерть за один-единственный украденный кусок черствого хлеба. Тело его, выставленное на всеобщее обозрение на плацу… право, это было не то зрелище, которое стоит вспоминать, хоть на ночь, хоть перед едой. Фрэнген не стал тогда увлекаться суровыми карами: короткое разбирательство – участники самосуда ведь и не думали отпираться! – и показательная порка для всей казармы в качестве наказания. Никто не возражал и не возмущался. Красть у своих – что может быть гаже? И вряд ли во всем Ролэнси нашелся бы хоть один человек, кто не знает, что такое голод. Суровый климат и постоянные неурожаи приучили ролфи ценить буквально каждый колосок ржи или овса. Заведись попустительством Локки этакая крыса среди товарок Грэйн по женской казарме, самосуд был бы столь же быстрым и ничуть не менее кровавым. Если не более. Известно же, что женщины гораздо более жестоки, именно по природе своей изначальной слабости. Великодушие – это роскошь сильных.
Эрне Кэдвен несколько не к месту вспомнился не самый приятный эпизод из собственного не такого уж давнего прошлого. Однажды она сама чуть было не заплатила жизнью за три вот точно таких же сухаря, когда учиненная Фрэнгеном внезапная ревизия обнаружила недостачу в последней поставке. Шел первый год службы Грэйн в форте, и, честно говоря, молодая и неопытная ролфийка тогда еще не до конца понимала, чем кончается пропажа провианта со склада. Она и вправду была виновата, но не в воровстве, а всего лишь в недосмотре – приняла мешки по весу, без пересчета, и не глядя подписала приходные бумаги. За что и поплатилась. Сидя на гауптвахте, Грэйн успела как следует прочувствовать состояние приговоренного к повешению, и с тех пор позорная эта казнь главенствовала в списке личных страхов эрны Кэдвен. А гауптвахта форта Логан… о-о, по сравнению с заключением в этом каменном мешке нынешнее вынужденное путешествие пленной графини и впрямь было увеселительной прогулкой. Двое суток неизвестности среди ледяных стен, темноты и ползающих вокруг мокриц и еще невесть каких подземных тварей. Притом из одежды на Грэйн было только исподнее, а жажду она утоляла, слизывая влагу со стен. Переводить же на смертницу драгоценный провиант никто не собирался. Единственным звуком, доносившимся до слуха арестованной, был деловитый перестук молотков – на плацу сооружали виселицу. К чести коменданта, следствие он провел быстро, но тщательно: вместо воровства нашлась ошибка в записях, а преступление Грэйн стало всего лишь проступком. Но тем не менее свои пятнадцать плетей на плацу она получила – по пять за сухарь. И накрепко запомнила урок.
Спина ролфи отозвалась отголоском давней боли – то ли воспоминание оказалось слишком живым, то ли и тут диллайнская магия постаралась. Девушка поморщилась, досадуя, что нельзя сейчас почесать зудящие лопатки, и, заметив любопытный взгляд шуриа, процедила сквозь зубы:
– Ешьте быстрей.
Слишком долго глядеть на то, как шуриа отгрызает по малюсенькому кусочку с таким видом, словно оказывает Грэйн величайшую услугу, да притом еще и стараться не обращать внимания на омерзительные ощущения от воздействия совиного колдовства – это было уже чересчур даже для терпеливой ролфи. Она поневоле настороженно прислушивалась, то и дело оглядывалась через плечо и принюхивалась, словно и впрямь могла учуять подбиравшихся по следу охотников.
Ну а шуриа, разумеется, радостно ухватилась за очередной повод для потехи.
– У вас блохи? – участливо и жалостливо спросила Джона. – Не стесняйтесь меня, почешитесь. Я же вас не стесняюсь.
«Ну ты и змеюка, Джони! Не жалуйся, если девушка тебе зубы пересчитает». 
Но вместо того чтобы броситься на ядовитую пленницу с кулаками, эрна Кэдвен только глухо зарычала и, непроизвольно клацая зубами от едва сдерживаемой злости, процедила:
– Ешьте. Молча.
Принято считать, что терпение – это добродетель. Что ж, проверим, насколько наша воительница исполнена этого истинно ролфийского достоинства.
– А правда, что они на вкус как муравьи? – не унималась шуриа, точно чрезмерно любознательная школьница, терзая эрну глупыми вопросами. – Кисленькие или солененькие?
«Кажется, я и впрямь предпочла бы блох, – отчаянно стиснула зубы Грэйн. – Даже кишечных червей. Но единственный паразит, который у меня завелся, – это шуриа! Морайг, ну за что караешь, а?»
Вот с чем эрне Кэдвен действительно не повезло, так это с хорошо подвешенным языком. В том смысле, что язвить в ответ она просто не умела. От издевок шуриа челюсти Грэйн словно бы костенели, и уж подавно не подобрать ей было адекватного ответа. В форте Логан остроумие и красноречие оттачивать было особенно не на ком, да и вообще – как угадать, какая из невинных шуточек может привести тебя в Круг Чести за компанию с предметом насмешек? Там и объясняй потом изыски собственного юмора. С перерезанным горлом делать это очень неудобно, знаете ли. Так что словесные баталии – удел щуплых графинек. Недаром же шуриа – змеи, вот и языки у них подобающие – ядовитые. И все же Грэйн попробовала огрызнуться, сама понимая, что на этом воистину бранном поле ей с Третьей  не тягаться.
– Говорят, если отрезать змее хвост, он потом вырастет… – обронила ролфи в пространство почти просительно, словно надеясь, что лорд Конри ее услышит и разрешит, разрешит… ну хоть кусочек, хоть кончик! – Не уверена, что Священный Князь помнит, сколько у вас ушей… а ваши зубы ему, верно, и вовсе ни к чему…
– Какая вы обидчивая, эрна, право слово, – как ни в чем не бывало пожала плечами графиня. – Вы уверены, что лорд Конри не купирует вам… что-нибудь, получив подпорченный товарец? Я бы не стала на вашем месте калечить пленницу, которая ничего дурного не сделала. И, кстати, на будущее… хвосты вырастают только у ящериц…
Нет, ну в самом деле? Какие могут быть обиды? Можно подумать, тут кто-то кому-то делает одолжение.
«Ах, эрна Кэдвен, не соблаговолите ли умыкнуть меня на Ролэнси, я так давно не видела Священного Князя!»
Результат был вполне предсказуем. Грэйн в досаде скрипнула зубами. Говорят же: не грози, если не можешь выполнить угрозу! Ползучая зараза отлично знает, что ролфи ее и пальцем не тронет без приказа – ведь эрна Кэдвен сама ей об этом сказала!
– Вы меня похитили, ударили по голове, скрутили, унизили… – рассуждала вслух Джойана, брезгливо струсив крошки с подола платья – Отравили… почти. И при этом хотите, чтобы я вас еще и благодарила? Везете меня неведомо куда, практически голую, без теплой одежды и обуви. Вы никудышний диверсант, эрна, вот что я вам скажу. Вы плохо подготовились к заданию.
«О! Да ты и впрямь моя наследница, Джони , – искренне восхитился призрак. – Прямо как мой папаша бухтишь. И бубнишь и бубнишь, и нудишь и нудишь. Моя кровь! Диллайнами подпорченная, правда, маленько, но моя. То бишь наша исконная» .
Джона всегда считала, что занудство в ней от диллайн. Но дедуле, конечно, было виднее.
«Кэдвен, – напомнила себе Грэйн. – Мое поместье. И Конри. Нельзя топить». Но так хотелось! О, как она теперь понимала предков! Неудивительно, что ролфи, столкнувшись с шуриа, почти сразу же принялись их безжалостно давить! Если уж одна шуриа за несколько часов умудрилась достать Грэйн сильнее, чем кто бы то ни было за всю предыдущую счастливую жизнь, то каково же пришлось тем, кто вынужден был общаться с шуриа в количестве больше одной?
– Вот и расскажете все это Конри лично. Или поплачетесь эсмондам, когда они вас прихватят за… хвост. Поели?
Плечо жгло. Грэйн непроизвольно потирала его и морщилась. Теперь еще и в носу засвербело, словно ролфи окружало облако пуха из разорванной перины. Невидимые назойливые пушинки липли к взмокшей девушке, не давая как следует вздохнуть, и раздражало это безмерно. А шуриа все нудела и нудела, все ныла и ныла… Грэйн не знала уже, что хуже – диллайнская магия или шурианское занудство? Ролфи и предположить не могла такие бездны исконно ролфийского качества в тощей змеище.
– Вы так добры ко мне, эрна, так добры, – передразнила ролфийку Джона. – Вас что-то беспокоит? Вы перетрудили плечико?
«Гадина! – подумала ролфи. – И даже треснуть ее как следует нельзя! Конри мне должен. И много. Гораздо больше, чем просто возврат поместья».
– Он сказал – «привези живой» – выведенная из себя окончательно, Грэйн рассуждала уже вслух. – Может, на развод? Вроде бы в будущем году в Эйнсли собирались открыть зверинец… Короче, графиня. Я вас пока не била. А могу. Учтите это и отвечайте коротко и по делу. Сколько дней обычно идут баржи от Саннивы до побережья по этой реке?
Это была наглость. Настоящая ролфийская наглость, та самая, которая подвигла свору алчных до крови и добычи хелаэнаев – детей Волчьей Луны, на покорение Джезима. Отберем у шуриа их богатые земли, а то им слишком много, решили когда-то ролфи. Прошла тысяча лет, а эрна Кэдвен ушла от своих предков совсем недалеко.
– Эрна! – крайне возмущенно воскликнула Джона. – Так нечестно! Кто кого похитил – вы меня или я вас? Если вы меня, то вам и карты в руки, а если я вас, то почему в таком случае мои руки связаны? Развяжите меня, тогда обсудим вопрос дислокации. Идет?
И деловито протянула похитительнице запястья, мол, давай, режь.
«А торгуешься ты прямо как диллайн» , – с сожалением констатировал призрак.
От такой невероятной, истинно змеиной наглости Грэйн все-таки схватилась за скейн. И тут же с досадливым стоном вбросила его обратно в ножны. А потом снова вытащила. И еще раз. И еще. Тонкое горлышко вконец обнаглевшей шуриа прямо-таки притягивало взор эрны Кэдвен. Хотелось убивать. Очень хотелось, прямо-таки нестерпимо. И если бы не однозначное княжеское «Нельзя!»… Воистину, чувствовала она себя сейчас как взятая на сворку гончая, которую оттаскивают от уже подранной добычи. А то и хуже – как злющая сторожевая сука на слишком короткой цепи.
– О! – Со стороны казалось, будто графиня Янамари совершила историческое открытие. – Великие Духи! Эрна, неужели вы меня боитесь?
«И это тоже», – честно подумала Грэйн, слегка отрезвленная новой мыслью. Вот же зараза! Как ловко она все-таки умудрилась манипулировать своей похитительницей! И ведь ничего не поделаешь – не резать же ее, в самом-то деле?
Морайг великая! И князь всерьез собирается о чем-то там договариваться с этой?! Да поможет ему Оддэйн и дочери его, ибо сие будет воистину достойный лишь великого эрна подвиг. Грэйн такое точно не по плечу.
– Только безумец доверяет шуриа, – буркнула Грэйн и дернула графиню к себе за руки. Сначала она все-таки приставила нож к горлу Джоны – уж больно сильно хотелось хотя бы попробовать, а потом все-таки рубанула по импровизированной веревке и брезгливо оттолкнула шуриа обратно на ящик. – Я даже думать не хочу о том, как Священный Князь будет вас… приручать. Да поможет ему Морайг. Отвечайте, графиня. Долго ли плыть до ближайшего шлюза? Спросите у ваших духов, если сами не знаете.
Ей очень-очень сильно хотелось пригрозить, что иначе шуриа отправится в реку выяснять этот вопрос у своих духов, так сказать, при личной беседе. Но все-таки Грэйн этого не сказала. Сдержалась. Видит Локка, это тоже был вполне себе настоящий подвиг.
С другой стороны, говорить вслух было совершенно необязательно – вертевшиеся на языке слова прямо-таки отпечатались у эрны Кэдвен поперек лба. Впрочем, она этого и не скрывала.
Джона же, в свою очередь, подавила радостную ухмылку, делая вид, что тщательно растирает покрасневшие суставы, восстанавливая обращение крови в тощих, маленьких кистях рук, похожих на птичьи лапки. Кончиков пальцев она уже практически не чувствовала.
В общем-то, офицерша была права, когда говорила о безумцах, доверившихся шуриа. В отношении ролфи – это не просто многовековой житейский опыт. Попросив о помощи Третью , Грэйн сильно рисковала поменяться с ней местами, оказавшись в полной власти своей жертвы.
– Я думаю, мы будем плыть без остановок еще целые сутки, – вдохновенно солгала Джойана. – По крайней мере, столько времени нужно, чтобы дойти до шлюзов Лилерского канала. Так что мы еще успеем познакомиться поближе, эрна.
И графиня невозмутимо начала заниматься своей прической, за ночь превратившейся из произведения искусства в неопрятное грязное гнездо. Шпильки извлечь было несложно, а вот с ленточками и засохшими цветочками предстояло помучиться. Но уж очень хотелось переплести косу.
– Сутки. Кровь Локки… – пробормотала Грэйн, не слишком заботясь, какие выводы сделает из ее бурчанья пленница. Информация была неутешительной. За сутки диллайн ее достанут, это точно. Ролфи примерно представляла себе предел собственных сил, да и рунная магия, увы, не гарантировала абсолютной защиты. Плетения Священного Князя совершенны, и, если бы руны резал он сам, эсмондам оставалось бы лишь кусать в бессильной злобе локти – или что там они обычно кусают? Но сплетенные Вилдайром Эмрисом заклятия резала Грэйн, а эффективность ролфийской магии, к сожалению, напрямую зависит от ранга того, кто ее использует. Говоря проще, магия – она же не в рунах. Она в руках того, кто их чертит. Вилдайр Эмрис мог начертать плетение пальцем на запотевшем стекле – и призвать этим такие силы, что Грэйн и представить не могла, а ей, для того чтоб работали простейшие руны забвения, к примеру, понадобилось действительно резать их на досках острием скейна, да еще и кровью напоить, как положено. А не будь Грэйн посвященной Локки, пусть и самого низшего ранга, руны не отозвались бы вовсе, хоть бы она и всю кровь из жил выпустила, причем не только себе, но и пленнице.
Кстати, о пленнице. Теперь самое время напомнить обнаглевшей от собственной ценности добыче, что за прошедшие с гибели Удэйна-Завоевателя века ролфи стали осторожнее в своих обещаниях.
– Ну, ладно. Давайте руки.
Джона вскинула на эрну полный детской обиды взгляд:
– Ну и как я теперь приведу в порядок волосы? Так-то вы, ролфи, держите слово?
«Измельчали на своих островах!» – в сердцах попеняла она.
«А с тобой иначе нельзя» , – фыркнул дед-прадед. Снова став зримым, он как-то резко подобрел – то ли смирился с наследницей-шуриа, то ли на что-то надеялся.
– За прошедшие века мы малость поумнели, – хмыкнула Грэйн. – И хорошо помним, как шуриа пользуются нашей верностью слову. Очень хорошо помним. Мы клянемся и исполняем наши клятвы, а шуриа в ответ жалят нас в спину. И никакого слова я вам, кстати, не давала. А косу вашу я сама заплету.
Что может быть удобнее и проще, чем ролфийская коса, равно любимая и женщинами, и мужчинами Ролэнси? Коса – это же не просто прическа, это символ статуса, это способ заявить о своем положении в иерархии, это – совсем как мундир, только, в отличие от мундира, коса всегда при тебе. Длина ее строго определена для каждой ступени в лестнице рангов. Собственная коса Грэйн едва достигала лопаток, а вот комендант Фрэнген носил «хвост» – соответственно своему чину, ровно на три дэма длиннее. Ну а самые длинные на Ролэнси – знаменитые три косы Священного Князя. Утяжеленные волчьими хвостами на концах, оплетенные серебристыми полосками меха, они спускаются до колен. Даже у его княгинь волосы острижены на ладонь короче. И, помимо прочего, в перечень священных обязанностей княгинь входит заплетание вилдайровых кос – точно так же, как дочери Оддэйна чешут волосы Отца Дружин звездными гребнями, каждая в свою очередь.
Грэйн, как и положено самой младшей по статусу из посвященных Локки, носила ролфийскую боевую косу из четырех прядей, туго обмотанную от затылка и почти до конца черно-серым шерстяным шнуром. И, в общем-то, только такую косу она и умела хорошо плести. Но… сплетать в священную ролфийскую косу скользкие черные пряди шуриа?! Это же, видит Морайг, не издевательство даже, а прямое святотатство!
Волосы у змеищи оказались тоже… похожими на змей – тяжелые и непослушные, они глянцево блестели в жестких пальцах Грэйн и так и норовили выскользнуть и непокорно уползти. Но ролфи, руки которой на всю жизнь запомнили, как плетутся пеньковые канаты, не сдавалась. Она дергала и тянула, не слишком заботясь об ощущениях пленницы, а шуриа предсказуемо шипела в ответ.
Так больно Джоне не делали с девчачьего возраста, когда сестры, в чьи обязанности вменялась помощь младшенькой, норовили отыграться за лишний час потерянного времени. Плакать и жаловаться было нельзя, за это наказывали и родители и няньки.
– Если вы будете так тянуть, то у меня рот совсем перестанет закрываться, – прошипела сквозь зубы пленница, у которой от боли на глазах то и дело выступали слезы. – Вас это не устроит, я уверена.
Грэйн на это и ухом не повела. Рот, если надо будет, завяжем, а вот голову всегда надо держать в порядке, как изнутри, так и снаружи. Она, преодолев брезгливость, зажала конец косы в зубах и ловко обмотала ее длинной полосой от многострадальной графининой накидки. И отступила на шаг, удовлетворенно любуясь проделанной работой.
Получилось на удивление неплохо. Коса вышла толстенная, такая, что одной рукой сразу и не обхватишь. Не такой толщины, конечно, как швартовочный конец, однако что-то общее, несомненно, было. Обмотанная полосой шелка, она даже не выглядела больше так… кощунственно. А о том, что имперка смотрелась теперь гораздо аккуратней, и говорить нечего.
Грэйн взяла пленницу за плечи и пересадила подальше, к самому борту, чтоб не мешалась. И вновь погрузилась в свои невеселые размышления. Теперь, когда руки ее пребывали в праздности, тревога и враждебная магия принялись грызть душу эрны Кэдвен с удвоенной силой – а отвлекавшая ее прежде шуриа, как назло, заткнулась. Молча поблескивала глазами из своего угла и только что зубами слегка постукивала. Мерзла, должно быть. Хотя ролфи и неясно было, как это в Синтафе вообще можно замерзнуть. На Ролэнси такая по-настоящему весенняя погода устанавливается разве что к концу мая. Морайг могучая, да на Ролэнси еще по большей части снег лежит! А здесь… мало того что дышать нечем от дыма, запаха мокрых перьев, диллайнских храмовых благовоний и… и шуриа! – так еще и жарко, как у Локки в объятиях. Впрочем, как бы гадюка и впрямь не отморозила себе… хвост. Грэйн с содроганием вспомнила тощий зад леди Янэмарэйн и впервые искренне посочувствовала… нет, не покойному мужу графини. Когда это ролфи сочувствовали диллайн? Самой змеище. Мало того что при таком отсутствии… м-м… запасов она и впрямь долго на ролфийском пайке не протянет, так еще и сидеть жестко. И холодно, должно быть. Нелегко ей придется на Ролэнси.
«Ничего, – утешила себя ролфи. – Вилдайр Эмрис поместит ее в комнату с обитыми войлоком стенами. И пуховой периной».
Пух… перья… Бр-р-р!
Грэйн передернуло. Ощущение липнущего к лицу пуха усилилось – выслеживающий ее эсмонд явно не отставал. Ролфийка встряхнулась раз, другой – и сама не заметила, как принялась кружить по их закутку, монотонно бурча себе под нос проклятия. Время выскальзывало из пальцев, как змеиная коса шуриа, а баржа ползла еле-еле…
Леди Джоэйн клацнула зубами особенно громко. Грэйн вздрогнула и уставилась на пленницу. Кровь Локки! Забыла! Пальто же есть!
Ролфи метнулась к бывшей лежанке пленницы, подняла и отряхнула свое бесценное золотоносное пальто. Тяжеловато, конечно, зато теперь шуриа точно согреется. Эрна Кэдвен набросила его на жалко подрагивающие плечи графини и вновь нервно зарыскала по трюму, уже не стесняясь потирать горящее плечо и оглядываться. Ругалась она тоже практически в голос. Шутка ли сказать – сутки! Целые сутки до шлюза, а уж там наверняка будут поджидать охотники диллайн. Уродись Грэйн дочерью Локки и случись ей ловить запертых на речной барже беглецов, она бы именно там, у шлюзов, и притаилась, поджидая, пока добыча сама придет прямо в когти. Точнее, приплывет. Уже упакованная и разве что не перевязанная ленточкой.
Нет, с баржи надо уходить, и как можно быстрее. Но не за борт же прыгать со связанной пленницей на буксире? А ну как и впрямь потонет? Сомнительная слава офицера, утопившего столь желанную для своего повелителя дичь, Грэйн совершенно не прельщала. Макнула бы в реку она шуриа с огромным удовольствием, но только для того, чтоб та немного поостыла. И сразу же вытащила бы, конечно. Хотя… если совсем честно, то, может, и не сразу.
– Сутки! Кровь Локки, долго! Нужно уходить. Немедленно, – без остановки шептала себе под нос крайне обеспокоенная ролфийка.
Ее можно понять – когда по пятам идут диллайнские колдуны, каждому захочется забиться поглубже в любую нору. Чтобы не нашли.
Болезненно, но весьма аккуратно причесанная, относительно сытая и согретая Джона сидела на ящике, поджав ноги к груди и положив подбородок себе на колени, и, глядя на беспокойную эрну, с какой-то непонятной досадой думала:
«Что за странная и нелепая судьба у меня?! Даже похитить как следует не могут. А я еще ропщу на невезение с мужчинами. Мне даже с женщинами не везет!»
В голове у Грэйн назойливо вертелась какая-то одинокая мысль, что-то насчет шуриа, рек и шаманства. Предки недаром предпочитали именно топить казнимых пленников-Третьих . Объяснялось это просто – раз уж шуриа действительно общаются со своими речными духами, так почему бы их туда не отправить? Не вешать же их, все-таки враги, но ведь не преступники. Разве преступление – защищать свою землю? Нет, напротив, это дело понятное и доблестное, оттого ролфи и считали Третьих  достойными почетной священной казни – и топили, гарантируя противникам правильное посмертие. Бывало, впрочем, что и сжигали, отправляя в объятия Локки, но, в общем-то, такая казнь более пристала вражеским воинам. Разве что воинами объявлялось все население, скажем, поселка – и такое бывало, особенно если эти жители для простых селян слишком активно участвовали в войне… Хотя Локка с гораздо большим удовольствием принимала в свои объятия заблудших детей своих – диллайн, и Вилдайр Эмрис их туда немало отправил во время Войны за Острова.
Грэйн решительно отмела вновь одолевшие ее видения: каземат, темнота и удавка. И все-таки ухватила за хвост норовившую уползти мысль. Шуриа. Река. Духи. Как раз все то, что имеется в наличие у эрны Кэдвен. Вот и посмотрим, какое оно, это знаменитое змеиное шаманство! Ну а что делать? Выхода другого все равно нет.
Приняв решение, Грэйн запретила себе думать о возможном риске и неминуемых последствиях. Она резко остановилась, в упор посмотрела на Джоэйн и отрывисто прогавкала, словно сама ныряла с разбегу в реку:
– Так. Мы должны как можно быстрее уйти с реки. Это в ваших же интересах, графиня. Валяйте, шаманьте, выкликайте своих духов. Я знаю, что вы это можете. Меня предупреждали. Я развяжу вас и больше не стану связывать. Даю слово.
Впрочем, предвосхищая радостное оживление готовящей побег пленницы, ролфи тут же добавила:
– Бежать вам некуда. Но если попробуете, не обижайтесь потом. Будет плохо. И любезного обращения я вам тогда не обещаю.
Дать слово, что не попробует сбежать, Джона не могла. Не хотелось ей плыть на Ролэнси, не хотелось выдавать не свои тайны Вилдайру Эмрису, не хотелось становиться живым оружием против Аластара и собственных детей. Бешеная эрна тут совершенно ни при чем. Ничего личного.
Посему леди Янамари покорно, хотя и несколько поспешно кивнула:
– Хорошо. Развязывайте, и я сделаю все, что в моих скромных силах. Возможно, духи прислушаются к моим просьбам, и мы окажемся в нужном месте немного раньше.
«Гораздо раньше», – мысленно поправила она себя.
Без всякой подсказки духов, а просто прикинув в уме, за сколько времени почтовая карета покрывает расстояние от Саннивы до Лилера, Джона быстро высчитала, что баржа доберется до шлюзов уже этим вечером. Но ролфи знать об этом необязательно, ибо ролфи жаждет шаманства. Она его получит в самом лучшем виде.
Призрак воздел очи горе: «Джони, ты когда-нибудь сама себя перехитришь ».
«Уже!»
Неужто шуриа и впрямь сейчас начнет шаманить?! Грэйн постаралась задавить недостойное взрослой ролфи любопытство, но помимо ее воли эрну Кэдвен охватило какое-то предвкушающее возбуждение. Поглядеть на пресловутое шаманство шуриа! Интересно же! Наверняка это будет что-то… зрелищное: пляски и заклинания, быть может? Или змея впадет в транс и начнет кататься по настилу? Или…
Грэйн по-девчачьи шмыгнула носом и уселась верхом на ящик, уже готовая ерзать от нетерпения. Маленькие ролфи тоже любят поглазеть на «настоящее» колдовство – все эти сверкающие шутихи и фокусы, так непохожие на суровые рунные заклятия. А детство Грэйн… не насмотрелась она в детстве на фокусников. Не довелось.
Впрочем, скейн ролфи из ножен вытащила и демонстративно держала его на виду, этак намекая, что слишком увлекаться призванием духов шуриа не стоит. Хотя знак Локки, без сомнения, предупредит посвященную эрну, если змеюка вдруг вздумает нашаманить что-нибудь в адрес самой Грэйн. Да и вообще, чтоб не выдавать своего детского интереса к «всамделишной змеиной волшбе», ролфи старательно изобразила на лице самое скептическое выражение, на которое была способна.
Элишва когда-то очень доходчиво объяснила дочери, почему не собирается посвящать ее в тайны шаманства. «Ты – полукровка, и ты – девушка. Живи просто ради жизни, твоя доля и так незавидна». Дочь кланового вождя, причудой судьбы ставшая синтафской графиней, была женщиной простой и суровой и точно знала, на что надобны девушки.
А Настоящие Шаманы наверняка делали руками какие-то пассы, призывая сразу многих могущественных духов, но Джона никогда не видела живого шамана, тем паче не могла наблюдать его… за работой, и ей пришлось импровизировать, чтобы оправдать ожидания цепной… подручной лорда Конри.
Ролфи с любопытством наблюдала за ужимками и пассами, творимыми шуриа. На лице ее был написан предельный скепсис, и она явно не верила в способности Джоны. Но вдруг резко вздернула голову, будто прислушиваясь.
«Действует? Или не действует?» Грэйн пока не была уверена, но все же, все же… Показалось или нет? – и впрямь баржа пошла быстрее, а журчание за бортом стало отчетливей и громче.
Да, но позвольте – а где же духи? Духи-то где? Ролфи разочарованно выпятила нижнюю губу. Чувство у нее было такое, словно в расписном балагане вместо расцвеченного звездочками из фольги «настоящего мага» она обнаружила вдруг пьяного красномордого мужика в траченных молью лохмотьях и воняющего перегаром. В сказаниях ролфи шурианское шаманство описывалось как гораздо более… зрелищное. И, несомненно, гораздо более эффективное.
Так действует или не действует? У-у, кровь Локки и слезы Морайг! Может, шуриа плохо старается? Может, прыгает невысоко или руками машет слабо, вот ее духи и не являются!
«Надо было получше накормить, – с досадой подумала Грэйн. – В следующий раз сначала откормлю, а потом уж пусть шаманит. А то что-то ни одного призрака нет как нет!»
«Держи карман шире, эрна, сейчас призраки так и посыплются со всех сторон. И явится к тебе дух Лиридоны в образе прекрасной нагой девы, и вопрошать станет, чего доброй ролфи надобно, и, само собой, выполнять желания числом не менее трех… Или что там себе навоображали Вторые ?» – подумала Джона.
Зато дух Эйккена чуть призрачный живот себе от смеха не надорвал.
«Из тебя такая же шаманка, как из этой чумовой девицы – похитительница-диверсантка. Ох, я не могу! Ох, и шаманка! Ты еще спляши и вприсядку пойди». 
Смешно ему было. При жизни эрн Янэмарэйн вдоволь накрошил своим мечом змеиных шаманов, он-то знал толк в волшебстве шуриа.
– Духи согласились помочь, – с невероятно важным видом сообщила Джона и снова уселась на облюбованный ящик. А вот пальто возвращать не стала. Благодаря ему и «шаманскому» танцу она наконец-то согрелась.
– И долго ждать, пока они помогут?
В голосе эрны отчетливо слышалось сомнение.
– Они уже помогают. Разве вы не чувствуете, что наша баржа плывет быстрее? Так вот, это духи. Да.
«Главное, побольше уверенности!»
«И наглости» , – охотно поддакнул дед.
– Чувствуют колючку в… хм… спине, – буркнула ролфи. И тихо, с отвращением, добавила: – Хочу домой. И чтобы ни одной шуриа в сотне лайгов окрест.
Но поддельная шаманка никак не отреагировала на колкость, она сжалась в комочек и вроде как задремала. Во всяком случае, веки ее смежились, и она очень ритмично задышала.
«Меня тут нет. Я сплю, добрая ролфи, я маленькая и незаметная, не смотри на меня, забудь обо мне. Сладок сон, а ты устала, ты ведь не спала всю ночь. Спи, эрна, спи. С-с-спи… ус-с-сни».
Надо еще уметь наводить морок, и до сих пор у Джоны никогда ничего путного не получалось. А жаль! Когда у маленького Идгарда резались зубки, этот дар ох как ей пригодился бы. Впрочем, леди Янамари не отказалась бы и от прочих способностей сородичей. Почему бы и нет? Странствовать по чужим снам – просто интересно, а отводить глаза – весьма полезный навык для полной опасностей светской жизни. Скорее всего, ролфи попросту выбилась из сил после бессонной ночи и магического поиска эсмондов. Очень неприятная штука этот поиск – словно тонешь в мягких пушистых перьях.
Ролфийка засопела довольно быстро, бессильно откинувшись на бочку за своей спиной. Голова ей свесилась на грудь.
«Готова!»
Чтобы проверить крепость сна тюремщицы, Джона встала и прошлась туда-сюда. У нее болели замерзшие и насквозь промокшие ноги. Так и воспаление легких недолго подхватить. К счастью, ждать, когда баржа займет свою очередь на шлюзование, пришлось недолго – расчеты графини оказались верными.
Грех не воспользоваться такой возможностью. На руку играют и быстро подступившие сумерки, и сошедшая на берег команда, и тут же надравшийся, как деревенский тив, часовой, и спящая ролфи. Даже призрак деда против обыкновения помалкивал: не болтал под руку, не насмехался и не пытался наставить на путь истинный. Вот так бы и всегда.
Беги, шуриа, беги, куда глаза глядят. Впрочем, зачем же так отчаиваться-то? Все гораздо проще – от верхних шлюзов Лилерского канала до поместья госпожи Бетико всего-навсего несколько часов быстрым шагом, пусть даже в мягких тонких туфельках.
Но если уж ты родилась шуриа-прóклятой, то везение в твоей жизни не частое явление.
Об этом стоит не забывать.
Грэйн сморило почти мгновенно. Только что она щурила слипающиеся глаза, выглядывая в полумраке трюма фигурку пленницы, скрючившуюся на ящике и под тяжелым темным пальто похожую скорее на воробья, чем на змею, слушала ее ровное, размеренное дыхание и краешком сознания продолжала следить за мельтешением диллайнской магии вокруг, как вдруг… Сопение пленницы превратилось в колыбельную весеннего ветра, разлилось по трюму, а перья закружились перед глазами и стали снежными хлопьями. Грэйн блаженно подставила лицо дыханию отступающей зимы, невольно повела плечами, прикрытыми лишь тонкой исподней рубахой, – и шагнула в теплую темноту святилища Локки, расцвеченную багровыми всплесками огня в ритуальных чашах и зеленью глаз такого же посвященного, какой вскоре станет она сама. Она не должна была смотреть ему в лицо, не должна пытаться узнать – таковы правила. Здесь нет знакомых и незнакомцев, просто волки-братья перед лицом своей покровительницы.
В круге огненных чаш ослепшей после белизны снаружи Грэйн не различить бы было, знакомые ли руки протянули ей традиционный Напиток милости – дурман, который предлагают каждому посвящаемому перед испытанием. Она не задумалась над этим и не стала вглядываться, просто повела рукой, молча отказавшись от этого послабления. Крики во время ритуала не приветствовались тоже, но и не осуждались – а кто не заорет, когда в живую плоть впиваются раскаленные когти? Но если уверен в собственной стойкости – дерзай и не жалуйся потом.
Грэйн уверена не была, но даже помыслить не хотела о дурмане. То, что произойдет, – это только между нею и Локкой, посвященный рядом – всего лишь свидетель. А эти поблажки – недостойное ролфи наивное лукавство. Если Огненная пожелает принять ее, то примет, даже если Грэйн начнет бегать по святилищу кругами с воплями ужаса. Но она не начнет.
Чьи-то руки стянули с ее плеч рубашку, и девушка подавила судорожный вздох. Впереди был огненный круг, куда она должна была ступить, и даже на расстоянии в несколько десятков шагов кожу ей опалило жаром, а волоски на ней скрутились, почернели и осыпались. Если бы голову ролфи заранее не закрыли мокрой кожаной повязкой, Грэйн осталась бы и без косы. Обряд был прост: всего лишь пройти эти несколько шагов по святилищу и ступить в круг огня, а там… Если объятия Локки не спалят Грэйн дотла, ее ждет волчий знак на плече, честь и приветствия сородичей. Ну а нет, значит, нет. Богиня просто не выпустит недостойную из круга, и даже пепла не останется от дочери капитана Сэйварда.
Она шла в одиночестве, никем не понукаемая. Рассказывали, что иные кандидаты кружили вокруг священного костра по несколько часов, не решаясь войти в него, но передавали друг другу эти байки те, кто сам в святилище ни разу не бывал. Уже сейчас было понятно, что щекочущие нервы подробности обряда ничего общего с реальностью не имели. Единственное, что оказалось правдой, – это священный костер. Локка раскрыла перед Грэйн свои объятия, и та шагнула в них, не раздумывая.
Все было по-настоящему: божественный огонь взметнулся и заключил девушку в кольцо нестерпимого жара и боли, она задохнулась от смрада собственной обугливающейся плоти и, раскрыв рот в беззвучном вопле, увидела, как пузырится и чернеет ее сгорающая кожа. Кричать было нечем – яростный голодный огонь выпил остатки дыхания Грэйн. Закрыть глаза она не могла, ведь веки ее уже сгорели и отлетели прочь лоскутками пепла. Священное пламя зарычало, подобно раздраженному зверю, словно досадуя на то, что ролфи все еще не попыталась выскочить прочь, не забилась в животном ужасе, обезумев от боли, и не заметалась с криками, ища выход и спасение. А она просто не могла. У Грэйн ведь не было больше ни ног, чтобы бежать, ни легких и глотки, чтобы исторгнуть вопль, ни тела, которое жаждало бы спасения. Обнаженная душа стряхнула пепел сгоревшей плоти и затрепетала под огненным взором богини. Локка прищурилась, вглядываясь в будущую приемную дочь – когда твои собственные дети предают и отворачиваются от матери, поневоле станешь разборчивой… И вытолкнула Грэйн из костра, открыв для нее проход в пламени и рванув на прощание плечо раскаленными когтями. Ролфи захрипела, хватая обожженной глоткой ледяной воздух, упала на колени и вцепилась в протянутую кем-то руку. Ее вздернули вверх, и некто, невидимый в темноте, прижал к отмеченной богиней руке влажную тряпицу – и держал Грэйн голову, и гладил ее по спине, пока она давилась всхлипами, уткнувшись в подставленное плечо.
– Открой глаза, посвященная.
Девушка мотнула головой и зажмурилась еще крепче.
– Открой глаза!
Тот, кто помогал, вдруг резко встряхнул ее, отрывая от себя. Грэйн судорожно вдохнула – и…
И проснулась.
Бесконечное мгновение она не могла вспомнить, кто она и где. Недоуменно уставившись на собственные руки, ролфи искала то же, что и тогда, в святилище, – ожоги, обугленную плоть, черные скрюченные кости вместо пальцев. Ожогов не было, как и тогда. Словно бы Грэйн и впрямь только что вышла из священных объятий Локки, и дыхание богини все еще опаляло ее, не причиняя вреда. Ожогов не было, но…
Грэйн вскинулась, обшарила взглядом закуток.
Шуриа не было тоже.
– Тварь! – прорычала ролфи, вскакивая. – Заворожила, гадина! Ну, теперь я тебя точно притоплю.
Погасить фонарь, подхватить свои вещи, забросить мешок на спину и обнажить скейн. И туда, на еле слышное шуршание в темноте, по следу, который еще не успел остыть.
Из горла эрны Кэдвен рвалось рычание, а ноги сами несли ее на сладкий запах добычи. Вот! Вот она, настоящая ролфийская охота! Подстерегать, выжидать, нападать из засады – это все не то. Истинная суть детей Морайг просыпается именно во время такого гона – бесшумный легкий бег по следу, который сам ведет тебя к цели, а потом – настичь, схватить и впиться клыками в трепещущую живую плоть, чтоб пульс чужой жизни оглушил тебя, взлетел к богам в прощальном зове – и затих, остывая черной змеиной кровью на клинке… Одни лишь боги – да, может, еще Священный Князь – ведают, что остановило руку Грэйн, когда ее скейн уже попробовал кровь проклятой шуриа. Но воля Вилдайра – она превыше даже древнего охотничьего зова. Плетью стеганув по озверевшей в кровавом бешенстве ролфи, приказ Князя остудил Грэйн мгновенно, словно бы Вилдайр Эмрис собственной рукой схватил свою Гончую за ошейник и отдернул назад. «Живьем!» Эрна Кэдвен вздрогнула, отчетливо различив голос господина сквозь оглушительное пение собственной крови в ушах. Живьем. Привезти. Ему. Хозяину.
Да!
Джона тихонечко подкралась к самому трапу, сама дивясь собственной сноровке и почти диллайнской бесшумности шагов.
«Даже у Аластара так бы не вышло», – самодовольно размышляла она, когда кто-то пребольно схватил шуриа сзади за косу.
– Попалась, гадина, – прорычала эрна Кэдвен, прижимая лезвие своего здоровенного ножа к шее. По коже сразу же потекла кровь из неглубокого пореза.
Глаза бешеной ролфи по-волчьи жутко светились зеленым в темноте, и ничего доброго беглянке-неудачнице они не сулили. То есть абсолютно ничего хорошего.
Намотав шурианскую косу себе на руку, Грэйн сорвала с головы платок и ловко затолкала его в уже раскрывшийся в крике рот жертвы. Шуриа замычала через кляп, задергалась, пытаясь вырваться из хватки ролфи. Кулаки у змеи были маленькие и острые, да и царапалась она изрядно, но Грэйн это только раззадорило. Оскалившись, ролфи по-простому разок ударила жертву под дых – в точности, как ее учили. Наука пошла впрок. Одного настоящего, без шуток, удара ролфийки хватило, чтоб беглянка согнулась, задыхаясь и скуля. Пока та не очухалась, Грэйн быстро сдернула с себя ремень и наскоро скрутила жертве руки, безжалостно заломив их в болевом захвате. Подхватила обессиленную болью добычу на плечо и буквально взлетела вверх по трапу, головой выбив люк. Прятаться не имело смысла, важна была лишь скорость. Там, внизу – река. Хорошо!
Словно услышав мысли Грэйн – или угадав ее намерения, шуриа вдруг принялась извиваться и дрыгать ногами, но против бешеной ролфи эти усилия были обречены. Эрна Кэдвен даже не заметила отчаянных попыток Джоэйн вырваться. Подскочив к борту, она с размаху швырнула добычу в ледяные волны Лаирдэйн и, вытянув руки, прыгнула следом.

Грэйн и Джона

Холодная вода обожгла кожу почти так же, как кипяток. Лиридона стиснула в ледяном кулаке сердце Джоны, мокрая юбка мгновенно стреножила почище самых крепких пут, и только резкая боль от натянутых, как струна, волос, свидетельствовала, что дух шуриа цепляется за тело, а не выскользнул в объятия реки. А ведь самое время вспомнить про незавидную участь ее обитателей, тех, которые о хвостах и чешуях.
Рыба, собственно, тоже жива до тех пор, пока находится в воде и пока рыбак не рванет изо рта крючок. Хорошо, если тот зацепился за губу, а если зазубренное острие ушло в желудок или застряло в жабрах? Тело умоляет об одном-единственном глотке воздуха, оно судорожно дергается, а жгучая боль уже рвет грудную клетку в клочья. Еще мгновение, и твои легкие будут вспороты огромным крючком.
Нет!.. Только не так!.. Не так! Я не хочу!.. Так больно!.. Идгард!.. Рамман!..
Такая медленная паршивая смерть, что ты успеваешь осознать и прочувствовать весь бесконечный миг собственной гибели. Ролфи прекрасно знали, на что обрекали жертву, когда топили шуриа в реке или море.
Женщине свойственно терпеть боль, в конце концов, родить ребенка, не испытав родовых мук, еще никому не удавалось, но… Она ведь больше никогда не увидит сыновей… Разве что подкрадется к порогу дома бестелесным призраком и прогонит дурные сны, тихо порадуется их удачам и разделит печали. Единственное утешение любой матери-шуриа – стать духом-хранителем своих детей и детей их детей. Ведь даже Элишва, уж на что никчемная родительница была, но и она… иногда она приходила… не хотела показываться, но приходила же… иногда… Мальчики мои!..
Последнее отчаянное усилие всплыть отняло те крохи сознания, которые еще оставались. Черные воды сомкнулись над головой.
«Лиридона? Теперь я твоя».
Но река ничего не ответила. Засмотрелась, должно быть, на узкий серп Шиларджи, взрезавший весеннюю ночь…
Лаирдэйн со свойственным шурианской реке коварством оплетала ноги Грэйн подводными травами, заливала ролфи глаза и плескалась в ушах. Да еще и тянула безвольную шуриа к себе, на дно, словно не желая отдавать ее ролфи. Но речному духу, если это и впрямь он, не тягаться с дочерью Морайг, у которой вместо крови слезы морской богини в жилах и волчья ярость затмевает остатки разума. Грэйн, рыча и отплевываясь, вырвалась из речной хватки и выволокла полудохлую мокрую шуриа на мелководье. Прямо за косу.
Берег здесь был глинистый и крутой – нельзя и помыслить о том, чтоб взбираться на него у всех на виду, да еще и пленницу за собой волочить. Стоя по колено в воде, Грэйн настороженно огляделась. В темноте раздраженно плескалась Лаирдэйн да метался свет фонаря по палубе баржи. Здесь оставаться было нельзя, да и шуриа… Ролфи обернулась на жертву. Бледная, безмолвная, та лежала наполовину в реке, и лицо ее, совершенно неживое, слегка светилось какой-то потусторонней прозеленью. Жива? Захлебнулась? Нет времени выяснять! Грэйн огляделась, словно затравленная волчица, которую псы уже хватают за ляжки. Захлебнулась, значит, откачаем. Право, нужно гораздо дольше пробыть в ледяной воде, чтоб захлебнуться и замерзнуть насмерть. А один из самых быстрых способов привести недотопленную жертву в чувство…
Еще немного, и ролфийка сняла бы со своей пленницы скальп. От этой резкой боли шуриа и пришла в себя.
Ролфи оскалилась и уже привычно закинула изрядно потяжелевшую графиню на плечо – головой вниз. Довольно ухмыльнулась, почувствовав, что сердце шуриа бьется ровно и сильно. Все-таки живая! И припустила по мелководью прочь от шлюза тяжелой рысцой, отчасти специально встряхивая добычу посильнее. По лицу и плечам Грэйн хлестали спускавшиеся до самой земли голые ветки каких-то кустов – совсем как розги, но озверевшей эрне Кэдвен было плевать. А уж тем более не волновало ее, что те же ветки превратили шелковый подол и бельишко пленницы в иссеченные на лоскутки лохмотья, сквозь которые просвечивал тощий зад графини и ее ноги в пупырышках. Грэйн несла властная сила инстинкта: утащить добычу в логово и уж там попробовать на зуб. Боли ролфи не чувствовала, усталости тоже, да и спать больше не хотелось. А про диллайнскую птичью магию она и вовсе не вспоминала, словно речные воды смыли с нее все эти поганые пушинки и перышки. А самое главное – некая трезвая часть сознания Грэйн, не захлебнувшаяся в радостно выплеснувшемся на волю бешенстве, прекрасно сознавала – времени мало. Этот прилив сил не продлится долго, и расплачиваться за него придется дорого – и весьма скоро. Так что ролфи шлепала вперед, рыская светящимся зеленым взглядом по кустам. Должно же найтись место, где можно выбраться на берег! А раз здесь такой роскошный обрыв, так, может, и нечто вроде норы найдется?
Самое большее, на что хватило Джойану, – это безвольно висеть вниз головой и прикидываться беспамятной. Занятие не самое простое, учитывая, что ролфи ломилась через кусты, точно раненая кабаниха, не разбирая дороги. При этом Джону секло упругими ветками, ее выворачивало наизнанку речной водой, и, не выпади кляп, шуриа захлебнулась бы собственной рвотой.
«Я тебя убью, сука двужильная! Клянусь, ты у меня еще подергаешься в петле!» – пообещала графиня.
Наверное, когда-то давным-давно здесь уже пытались устроить нечто вроде шлюза. Время и река почти уничтожили все следы этой попытки, однако недавний оползень открыл останки древней каменной стены. Скорее всего, она служила частью фундамента или опоры старинного моста. Грэйн не особенно волновало происхождение укрытия, главное, оно было – и выглядело просто подарком богов. А почему бы им и впрямь не сделать Грэйн подарок за все, что она натерпелась, а?
Обнажившаяся древняя кладка удерживала изрядный пласт почвы, а разросшиеся поверху и вокруг кусты делали эту нору просто идеальной. Ее и с реки не разглядишь, и с берега. Грэйн заметила будущее «логово» только потому, что как раз через кустарник и продиралась. Впрочем, к укрытию она подобралась уже осторожней, стараясь не слишком наследить и не обламывать сплетенных веток. Само собой, больше всего при этом досталось шуриа, ведь ролфи приспособилась ее задом раздвигать особо колючие ветки. Деликатничать с проклятой змеей она больше не собиралась. Дай только срок – и Грэйн покажет злоязычной змейке, что их предыдущее общение было очень и очень куртуазным.
Все коварство боевого прилива сил заключается как раз в том, что подводят собственные неуязвимость и всесилие тоже внезапно. Только что ты неслась вскачь по колено в воде, проламывая в прибрежном кустарнике настоящую просеку, и казалось, что весь мир лежит перед тобой, покорно подставив нежное горло в ожидании твоего броска, не помышляя даже о сопротивлении. И море Кэринси уже кажется если не по щиколотку, то по крайней мере по пояс, и Оддэйновы Столбы – по плечо, и не бежишь ты вовсе, а летишь. И пленница на твоем плече не тяжелее пушинки, а зловещих магов-диллайн так и вовсе можно раскидать одной левой… Но усталость, словно стегнув плетью под коленки, вдруг сбивает тебя с ног, и все, что ты успеваешь, – это сбросить с себя добычу и упереться дрожащими руками в землю, чтоб не повалиться на грудь Глэнны ничком.
Мелкий песок, намытый водами Лаирдэйн, длинные полосы тины, словно зеленые пряди волос речного духа, красная синтафская глина, какой-то мусор, веточки, камушки, ракушки… Все это оглушительным хрустом взорвалось в ушах Грэйн, когда она упала на четвереньки задом к пленнице, врезалось в ладони, стремительно приблизилось к лицу, и заплясало, и потянуло за собой в бешеную дрингу, как пьяные матросы, устроившие хоровод посреди причала… Ролфи замутило. Мир колыхался и кружился, и, заслышав чьи-то жуткие хрипы и всхлипы, Грэйн не сразу поняла даже, что это ее собственное дыхание, а резкая вонь, ударившая в ноздри, – это запах ее рвоты. Мутная речная вода, которой ролфи изрядно наглоталась, бурно устремилась прочь из желудка, и, содрогаясь, девушка извергла ее, ничего не видя и не слыша вокруг.
А потому, когда горло ее вдруг захлестнула широкая удавка, а в глазах вспыхнули огненные круги, Грэйн… просто растерялась. Пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха, она успела подумать о диллайн, о том, что теперь все кончено, и проклятую шуриа схватят тоже, а Князь… и Конри…
Яблони Кэдвена дрогнули под топорами чужаков и уронили белые лепестки наземь, прямо в лужу черной крови. Под судорожно скребущими землю пальцами Грэйн подалось вдруг нечто отвратительно-мягкое, будто недельная падаль… Локка презрительно сощурила огненно-желтый глаз и отвернулась от бесславно подыхающей среди собственной блевотины паршивой суки…
– Аррр! – вырвалось из горящих легких Грэйн, и ролфи с размаху саданула локтем назад. И глотнула бесценного, обжигающе-сладкого воздуха…
Бранд Никэйн с самого первого дня супружества говорил: «Бей первой!» и всегда наносил упреждающий удар по недругам. Иначе было нельзя, иначе в годы постоянных переворотов и заговоров им обоим было не выжить. Синтаф велик, но за высоким забором не отсидишься, и в крепкой башне не переждешь, чем кончится очередная кровавая драма. Ты или с тем, или с другими. Выбирай сейчас или умри. И он был трижды прав, потому что сомнения и колебания в итоге стоили Бранду жизни.
Аластар Эск, даром что всего лишь любовник, твердил: «Запомни, пощады не будет», ибо знал, о чем говорил. Сам-то он не ведал пощады – ни к себе, ни к другим.
А еще полторы тысячи лет проклятия, текущего в крови, взывали к незамедлительному отмщению мучительнице. Пока не очухалась, пока не ожидает нападения, пока сама дышит с трудом и сплевывает в песок кровавые сгустки.
Сейчас, сейчас… Ремень, которым были скручены руки Джоны, поддался на растяжение и легко соскользнул с мокрой кожи.
«Если ты валишься с ног, если сил осталось только на вдох и выдох, значит, ты должна ударить в промежутке между вдохом и выдохом, – каждый раз повторял Бранд. – Забудь о том, что ты – женщина, дерись как мужчина. Меня может не оказаться рядом, чтобы защитить и спасти».
«Помни, ты – женщина. И не забывай – у тебя дети, – без устали напоминал Аластар. – Ты должна жить!»
Как же слабому не послушаться опытных и сильных? Как женщине не повиноваться мужчинам?
Джона метнулась к стоявшей на четвереньках эрне и набросила ей ремень на горло. И что есть силы потянула, надеясь разом покончить с ролфи и с угрозой отправки на Ролэнси. Девушка захрипела…
«Еще! Еще чуть-чуть! Совсем немного. Ну же?! Умирай, эрна!»
«Ах ты, гадюка подколодная! Ты что же это делаешь? Ты со спины напала!» 
Пращур искренне возмутился подобным вероломством.
«Заткнись, предатель! Я еще с тобой разберус-с-сь», – посулила Джона.
Жареный пес, дохлый уже много столетий, которого она считала своим… э… родичем и соответственно относилась, не удосужился предупредить о том, что ролфи заметила побег. Специально! Предал! Обманул доверие! Скотина!
А бешеная ролфийская сука не желала душиться, пришлось даже коленом в спину упереться. Умри, эрна!
– А-р-р-р-р! Г-р-р-р!
Неожиданно для Джоны ее полуживая жертва встрепенулась и, всадив со всего маху локтем под ребро душительнице, заставила ту ослабить хватку. Затем эрна попыталась стукнуть затылком графиню в лоб. Удар пришелся по скуле, а не по переносице, но тем не менее Грэйн умудрилась стряхнуть со спины почти невесомую шуриа.
Они катались по мокрому песку, царапаясь и кусаясь, словно бешеные кошки. Точнее, лишь Джона пустила в ход зубы и когти, пытаясь дотянуться до глаз ненавистной ролфи. В отличие от синтафской аристократки девушка-офицер драться умела отнюдь не по-бабьему – каждый ее ответный удар кулаком выбивал из леди Янамари жизнь. Но Джона не сдавалась. Отчаявшись причинить сопернице хоть какой-то ощутимый вред, она впилась зубами, точнее, вгрызлась в плечо эрны. Метила, конечно, в горло, но промахнулась. Под острыми резцами плоть заскрипела прилипшим песком.
«Загрызу!»
Толстая коса, которая прежде только мешала, вдруг превратилась в оружие – в хлестнувшую ролфи по лицу и глазам толстую плеть.
«Дай мне только добраться до горла…»
В этот момент эрна Кэдвен окончательно пришла в себя. Она резким борцовским движением оттолкнула от себя взвизгнувшую шуриа. И одним-единственным коротким ударом в солнечное сплетение выбила дух из тщедушного тела леди.
– Тварь! – прохрипела Грэйн, безжалостно добавив шуриа сапогом в живот. – Тварь ползучая! Гадина!
Проклятая коса влетела прямо по глазам, поэтому ролфи слепо щурилась и била наугад, лишь по мягкому хрусту и хеканью жертвы определяя, что попадает, попадает… Н-на!
– Со спины, подлая! Гадюка! Убью!
Ее кошмар, ее самый страшный и тайный кошмар – позорная удавка в темноте, отвернувшиеся боги, конец, конец всему… – едва не стал явью, и воплотила его эта жалкая, эта шуриа!
Вполне возможно, что озверевшая ролфи и впрямь забила бы пленницу ногами, ведь графиня, прямо скажем, не похожа была на сослуживиц Грэйн ни статью, ни силой, а драки в женской казарме частенько заканчивались неделями в лазарете даже для них, но… Шуриа спас не приказ Священного Князя – бешенство застило Грэйн все, даже отблески памяти о воле Хозяина. Третью  спасла ее же коса. Волчья зелень взгляда ролфи зацепилась за эту толстую черную косу – и волчица остановилась мгновенно, не доведя удара. Нельзя. Не моя. Хозяина. Нельзя.
– Проклятая… – выдохнула ролфи, остывая. Шуриа корчилась на земле, тонко скуля, но покорности в ее поганых змеиных глазках не было. Как и страха. – Нет, – просипела Грэйн, задыхаясь от бешенства и боли в горле. – Не убью. Нельзя.
Зато можно было сделать кое-что другое. То, что вполне заслуживала непокорная тварь, из пленницы окончательно ставшая добычей. Ролфи придавила Джоэйн коленом, грубо ухватила за косу и в несколько движений скейна отпилила ей волосы по самую шею. Именно так в далекой древности, когда ролфи еще владели рабами, поступали с военной добычей ее предки. А потом, чтоб та накрепко затвердила урок, перевернула ее, перекинула через колено и от души стеганула ее же косой по сверкающей в прорехи заднице. Раз и еще раз. И еще.
От боли Джона не могла даже пальцем пошевелить, не то чтобы воспротивиться этому очередному издевательству. К тому же «добрая ролфи» так давила на грудь, что графиня Янамари не столько сожалела об утрачиваемой косе, сколько радовалась каждому удачному вдоху. На издаваемые ею стоны и зубовный скрежет эрна реагировала крайне равнодушно – она даже ухом не повела. До тех пор, пока не перепилила всю косу до последнего волоска.
Наотмашь стегать хрипящую жертву зажатым в кулаке трофеем было подло и недостойно. А еще крайне оскорбительно.
«Я убью эту суку! Мои волосы!»
«Да чего ты орешь? Отрастут твои волосы. А то еще, чего доброго, пока доберемся до Ролэнси, блохи… прости, вши заведутся…» 
«Блохи?! У меня? Вши?!»
От одной только мысли, как по ней будет прыгать всякая погань, которой наверняка кишит шевелюра ролфийки, Джона натурально взбесилась. Так уж сложилось, что в детстве она могла только прятаться от сводных братьев и сестер, не смея даже помыслить о достойном отпоре. Хотя… однажды сестрице Хэвин досталось по уху отцовской тростью. За сей достойный саги подвиг Джойана была выпорота и посажена в кладовку на три дня на хлеб и воду. С тех времен по-настоящему драться ей не приходилось. Остается только гадать, откуда на ум пришли все эти подлые приемчики, ибо привычки ходить на базар и наблюдать за ежевечерними битвами торговок за леди Янамари тоже не водилось.
Однако же, рассвирепев не на шутку, Джона попыталась с корнем выдрать косу у Грэйн. Или выколоть глаз, или хотя бы расцарапать лицо.
Успокоил ее только сильный удар в челюсть, разом положивший конец всем бурным чувствам.
– Наконец-то угомонилась, – сплюнула Грэйн и отшвырнула косу. – Гадючье отродье. Шаманка проклятая.
Шаманка! Ролфи аж заскулила в досаде, едва не хлопнув себя по рассеченному в драке лбу. Ну конечно же! Заворожила, усыпила… почти сбежала, гадина! А потом еще и задушить пыталась! И вот очухается она – и кто поручится, что змеиная волшба не поможет шуриа выскользнуть из любых пут? Ведь вывернулась же она из ремня! И едва ее же, Грэйн, этим ремнем не удавила! Однако в арсенале предков было кое-что и против змеиных шаманов, не в пример более могучих, чем эта тощая… доходяга.
«А ну как эсмонды учуют теперь ролфийские руны и найдут нас?» – шевельнулся червячок сомнения. Но Грэйн была не из тех, кто признает существование внутреннего голоса и тому подобной шурианской дряни. С честной ролфи говорить могут только боги, но их голоса не спутаешь ни с чем. Все остальное – поганая змеиная волшба.
Эсмонды и так ее чуют. Отрекшиеся дети Локки, наверняка они находят Грэйн по клейму своей отвергнутой матери. Впрочем, не исключено, что как раз таки знак Локки и защищает пока ролфи от птичьей магии. В любом случае, спасение не в скрытности, оно в скорости. И постоянные задержки ради усмирения пленницы в планы Грэйн не вписывались. Значит, руны. Иначе ролфи рискует однажды не успеть проснуться и стряхнуть с себя удавку.
Все это Грэйн обдумала, уже деловито избавляя добычу от обрывков платья, а заодно – и от лоскутков белья. Прикасаться к безвольному телу пленницы, синюшно-сизому от холода, а на ощупь – скользкому и какому-то… пупырчатому, что ли… – было настолько отвратительно, что ролфи брезгливо сплюнула вязкой слюной. Во рту было сухо и гадко. От шуриа воняло, но и сама Грэйн пахла не лучше. Впрочем, отвращение и брезгливость делу не помеха.
Она начала с поясницы, чтобы сразу обездвижить нижнюю часть тела Джоэйн. С размаху полоснула свое предплечье скейном, нацарапала острием сплетенные руны оков поперек выступающего хребта шуриа, обмакнула пальцы в свою кровь и тщательно втерла ее в царапины. Ну вот, начало положено. Локка милостива, и Морайг благосклонна, а Глэнна безучастна, так что все получится. Еще одно плетение расцвело между лопаток жертвы. И под коленками. Там пришлось резать осторожно – сквозь тонкую холодную кожу просвечивали синие сосуды. Но Грэйн была вполне осторожна, она, проклятие, никогда так осторожна не бывала.
Перевернула графиню на спину и начала с ног. Лягалась щуплая леди вполне достойно для ее комплекции, так что нелишне будет подстраховаться. Будь у Грэйн больше познаний и сил, она вообще сплошь покрыла бы тело шуриа рунными плетениями, однако эрна Кэдвен, к сожалению, еще не достигла таких высот в ролфийской иерархии. Оставим роспись по змеиной коже тому, кому предназначена добыча. Пусть Вилдайр Эмрис развлекается, если ему придет вдруг охота. В конце концов, ему же тоже придется как-то усмирять непокорную Третью . А для того чтоб обездвижить жертву, вполне хватит и нескольких простых и сильных знаков в местах соединения членов ее тела.
Грэйн довольно ухмыльнулась, горделиво любуясь своей работой. Ну вот. И остается теперь самое сладкое – лишить змею ее главного оружия. Языка.
Пришла в себя Джойана от сиплого шепота на ухо:
– Если б ты только знала, гадюка, как я тебе благодарна. – Ролфи едва совладала с тяжелым надсадным дыханием. – Ты же шуриа. Подлая тварь жалит в спину. Наконец-то мне не нужно больше прикидываться добренькой ролфи.
«Уж поверь мне на слово, Джоэйн, она и вправду была к тебе очень добра и внимательна» , – сообщил предательский дух, витавший рядом с самым скорбным видом.
«Не называй меня этим именем, жареная псина!» – прорычала мысленно Джона и попыталась снова броситься на ролфийку.
Не тут-то было. Теперь шуриа даже пальцем не могла пошевелить. Ни на руках, ни на ногах.
«Духи! Эта сука сломала мне шею! Я не чувствую своего тела!»
«Ничего она тебе не сломала. Руны тебя держат , – как бы нехотя пояснил призрак. – Специальные руны, для шаманов придуманные. Говорить-то ты можешь… пока…» 
– Ничего, я подожду, когда ты станешь дохленькой ролфи. Мы еще не на Ролэнси, – прошипела Джона сквозь зубы, мерзко щуря заплывшие глаза.
Ну не плеваться же, право слово?
Бессильная злоба поверженного врага – ну что может быть слаще? Грэйн, прямо скажем, нечасто доводилось прежде испытывать подобное чувство, но как же оно ей нравилось – словами не передать. Девушка аж прижмурилась от удовольствия. Даже горло почти не болело, так ей стало хорошо.
Ухмыляясь, ролфи весело фыркнула:
– Ну, посмотри, посмотри. Только это тебе и остается теперь, змея. Я вырву тебе жало, гадина. Ты больше не сможешь укусить, – и, крепко, но почти нежно взяв шуриа за подбородок, Грэйн запрокинула пленнице голову. – И, кстати. Как я стану дохленькой ролфи, ты уже не увидишь. Прежде ты станешь дохленькой змеюшкой. Ну? Скажи-ка «ш-ш-ш»… Напоследок.
Настроение у эрны Кэдвен стремительно улучшалось.
– Сначала ты скажи «гав», ролфи, – огрызнулась графиня. А что она еще могла сделать, лишенная возможности пошевелиться? Только сказать что-то гадкое, уязвить мучительницу побольнее. Деду-прадеду, например, очень не нравились намеки на собак.
– Гав, – Грэйн клыкасто улыбнулась, ничуть не задетая этой последней – и впрямь ведь последней! – колкостью злоязычной графини. – Гав-гав. Я-то смогу гавкать и дальше, а ты уже не прошипишь больше мне в ответ, змеюшшшшшка.
Тщательно, медленно, выписывая каждую линию, каждый изгиб, ролфи начертала под челюстью шуриа, на тонкой нежной коже змеиного горлышка, изящное, полное силы рунное плетение.
Руны безмолвия. Сколь же прекрасен этот дар богов!
Да ради такого, ради одной только беспомощной ярости в гадючьих глазках внезапно онемевшей жертвы Грэйн и впрямь готова была лаять хоть до самых берегов Ролэнси. А может быть – даже и на лик Морайг повыть. С выражением.
Единственное оружие, которое было у пленницы, ее полные яда речи, и то отобрала мстительная ролфи. Но мысленно Джона ругалась так, что дух предка аж заслушался. Давно он уже не слыхал столь замысловатой брани на родном языке. Наследница оказалась очень способной и памятливой, она прекрасно запомнила все словечки и похабные сравнения, все мерзкие обещания и непристойные пожелания, которыми он сам еще совсем недавно честил проклятых шуриа.
«Я ее утоплю, я ее сожгу, я с нее кожу сдеру живьем! – безмолвно кричала леди Янамари, сотрясая тонкий мир духов до самых его основ. – Собакам скормлю по кусочку! Сука ролфийская! Тварь бешеная!»
Она даже плакать не могла от унижения и испепеляющего бешенства. Не получалось потому что. Высохли слезные реки, и остались только жгучие берега ненависти.
«Чего ты бесишься? Не все так плохо. Ролэнси… Ролэнси – хорошее место. Увидишь, тебе еще понравится, уезжать не захочешь» , – невинным тоном произнес призрак.
«А! Ты еще подпеваешь этой сучонке, предатель? Ты – гад паленый! Убирайся прочь! Не видать тебе Чертогов Оддэйна, вот! Я тебя сама развоплощу и развею. Скотина!»
Дед обиделся.
«Если бы за тобой не девка пришла, а мужик, вот бы тогда тебе досталось. А так… Она ж все равно баба – жалостливая и добрая. Она тебя кормила, умывала, заботилась, как умела. А ты что наделала? Неблагодарная гадючина – вот кто ты такая, Джоэйн». 
Пращур прав был в той части, что с мужчиной леди Янамари вела бы себя по-другому. И уж точно не рискнула бы душить собственноручно. Судя по призрачному дедуле, шеи у чистокровных ролфийских вояк внушающие.
«Он бы тебя еще и поимел бы, помяни мое слово. И не один раз». 
«Как ты свою Джоэйн? – съязвила женщина. – На пороге дома, рядом с трупами родичей?»
«Дура ты! Ничего в жизни не понимаешь!» 
«Убирайся!»
Впервые за много лет Джона просто не знала, что предпринять. Жизнь в лице ролфийской девки загнала ее в угол, словно кухарка метлой – наглую крысу. Загнала и собиралась переломать хребет, потому что крысы, они такие живучие, их сразу насмерть не зашибешь. Змеи, кстати, тоже.
Оплетенная по рукам и ногам графиня, конечно же, теперь уже никуда сбежать не могла, но Грэйн все-таки не отказала себе в удовольствии еще и прикрутить локти пленницы к телу ее же собственной, расплетенной на пряди косой. Так, на всякий случай. Хотя – со сладостной честностью победительницы призналась сама себе ролфи – это уже было из чистой мстительности.
– Вот такая шуриа мне нравится, – ласково приговаривала Грэйн, накручивая из прочных мокрых прядей замысловатые узлы. – Голая, безъязыкая и в цепях. Как раз то, что надо для вашей породы. И не надейся, подохнуть я тебе не дам. Если бы не приказ, Джоэйн, – и подмигнула почти игриво, этак обещающе. – Ох, если бы не приказ… Но я тебя доставлю Вилдайру именно такой. Хотя, конечно же, мы еще не на Ролэнси. Так что если тебе не повезет, змейка, такой тебя эсмонды и найдут. Тепленькой и голенькой. Змеюшка-змеюшка, пощекотать тебе брюшко? – Ролфи повернула голову Третьей  так, чтоб та могла видеть окровавленный клинок скейна аккурат над собственным животом. А потом действительно пощекотала. Очень бережно, чтоб не оцарапать. – Молись, чтоб я тебя довезла. Крепко молись своим духам, шуриа. Проси их послать мне удачи и терпения.
Кстати, шуриа, – покончив со связыванием, Грэйн окинула ее еще одним победительным и благодушным взглядом. – Подумай на досуге, что бы с тобой было, если бы Конри послал вместо меня «настоящего» диверсанта.
Будь на месте Грэйн «настоящий» похититель, Джона бы не стала рисковать. Подлые ролфи и тут расставили ловушку. Эрна казалась такой неопытной, что графиня поторопилась с побегом. Собака-Конри все предусмотрел!
«Ох, как ладно получилось, как же ладно и славно!» Ролфи прищелкнула языком, любуясь голой посиневшей пленницей. Локка! И Морайг могучая! Апрель же на дворе, она ж и впрямь помрет! Или отморозит себе что-нибудь, дохлячка голохвостая. А на Грэйн нет ни одной сухой нитки – она бы не пожалела собственной одежды, только бы змеюшка согрелась, так ведь не поможет же! В мокром шуриа простудится еще быстрее.
А впрочем…
Ролфи огладила рукав своего толстого свитера. Отличная добротная вещь. Такие вяжут рыбаки на Ролэнси из пушистой собачьей шерсти. Даже насквозь промокший, ролфийский свитер будет греть. А то, что от спасительной одежды слегка попахивает псиной… ну что ж, пусть шуриа привыкает, в конце-то концов! Не все ж ей в шелках разгуливать.
Грэйн немного отползла от жертвы и стянула через голову свитер. Апрельский холод сразу же попробовал шкуру ролфи на зубок, но та только плечами повела да потерла знак Локки на плече. Тонкая исподняя рубашка без рукавов, кстати, успела почти высохнуть, такой жаркой была эта схватка на песочке. Но снимать ради шуриа последнюю рубашку ролфи все-таки не стала. Хватит с нее и собачьего свитера.
Щуплой низенькой графине одежка пришлась до колен. Грэйн дополнительно обмотала шею пленницы рукавами и завязала их на красивый узел. Полюбовалась на перекошенное лицо Джоэйн, торчащее из этого колючего импровизированного «шарфа», – и с досадой перевела взгляд на оставшиеся голыми ноги добычи. Тоненькие, сизые, они жалостно торчали из шерстяного «мешка» – и опять-таки грозили леди Янэмарэйн нешуточной простудой. Их тоже надо чем-то прикрыть, чем-то укутать…
«Но рубашку жалко! – в сердцах подумала ролфи. – Да и не согреет она, слишком тонкая…»
Эрна Кэдвен задумчиво пожевала нижнюю губу, обкусала заусенец на пальце и растерла ладонью грязь недавнего сражения по и без того уже не слишком чистому лицу. Неплохо бы еще умыться, да и пленницу умыть… хотя она, несомненно, воспримет омовение ледяной водой как продолжение страшных ролфийских издевательств. Как бы палец не откусила, змея, челюсти-то у нее двигаются. А в остроте шурианских зубов Грэйн уже убедилась. Прокусить ролфи плечо Третья , конечно, не смогла… но отчетливый след змеиных клыков был виден даже на дубленой шкуре прапорщика Кэдвен. И все-таки должно же было среди снаряжения Грэйн остаться хоть что-то относительно сухое! Запасная рубашка? Нет, она тоже тонкая и такая мокрая, что даже выжимать бесполезно – с нее и так капает. Суконное пальто впитало в себя речную воду и стало просто неподъемным. К счастью, капиталы и прочие…м-м… вспомогательные материалы ролфийской диверсантки были предусмотрительно зашиты в просмоленные пакеты, а то из всех гостинцев Конри уцелело бы только золото.
Грэйн пошевелила пальцами оттоптанной в драке ноги. Пальцы шевелились, хоть и ныли, а ноги, на удивление, почти не мерзли… А! Сапоги! Ролфи присела прямо на грязный песок рядом с пленницей и принялась развязывать шнуровку. Кожаные ремешки, накрепко затянутые ради плотной посадки и относительной непромокаемости обуви, набухли, и узлы Грэйн пришлось распутывать, помогая себе зубами. Краем глаза заметив непередаваемое отвращение в глазах леди Джоэйн, ролфи весело щелкнула зубами рядом с шурианским носом и хихикнула. Несмотря на количество созданных пленницей неприятностей, эрна Кэдвен уже почти на нее не злилась, напротив, ролфи искренне хотелось позаботиться об этой маленькой, вредной, но оч-чень дорогостоящей добыче. Естественно, обладай шуриа по-прежнему даром речи, Грэйн не была бы столь благодушной. Но змея теперь будет молчать до самого Ролэнси, а потому даже в волчьем сердце ролфи зашевелилось нечто, подозрительно похожее на своеобразное… милосердие, что ли? В конце концов, шуриа можно понять. Любая на ее месте попыталась бы сбежать, и сама Грэйн тоже. Впрочем, благородная эрна не стала бы нападать со спины… но ведь графиня – шуриа, змеиное отродье, и подлость в их природе, так же как в природе настоящих змей – шипеть и жалить…
Узел поддался наконец-то. Грэйн торжествующе фыркнула, стягивая правый сапог, а за ним и левый. Любимые теплые портянки прапорщика эрн-Кэдвен оказались почти сухими. Слегка засаленными и весьма поношенными, возможно – шутка ли, Грэйн бережно носила их вот уже… м-м… три или все-таки четыре года? – но зато теплыми! Ролфи размотала первую портянку и встряхнула ее, а потом поднесла к лицу и обнюхала. Вполне приемлемо. Пахнет, конечно, не синтафскими духами – ну а чем же должны пахнуть солдатские ноги? Понятно, что не мускусной розой! И большие они, портянки… Грэйн задумчиво прикинула длину графининых ножек и удовлетворенно кивнула своим мыслям. О да. Выйдут отличные обмотки, до самых шурианских коленок хватит. Вот сейчас и проверим, пока несчастная змейка не закоченела…
Говорить, кричать, ругаться и проклинать пленница, конечно, не могла – плетения рун безмолвия находчивые предки составили когда-то именно ради тех шурианских шаманов, которым по каким-то причинам нельзя было сразу же отрезать языки. Зато сопеть она могла. А еще – беззвучно, словно рыба, открывать рот. И если бы Грэйн умела читать по губам… Впрочем, после подлой попытки ее задушить эрна Кэдвен и не ждала от своей добычи понимания или смирения. Так что и без озвучивания прекрасно догадывалась, какими именно эпитетами честит ролфийскую похитительницу ядовитая синтафская змеюшка. Ничего-ничего, пусть привыкает! Пусть приучается носить вместо непристойных прозрачных ночнушек нормальную одежду, плотную и теплую, в которой, по крайней мере, не рискуешь сразу же отморозить себе задницу и ее окрестности.
Видение костлявого и посиневшего шурианского зада было настолько ярким, что Грэйн зажмурилась и потрясла головой. А взамен этого шелкового недоразумения, столь непрочно прикрывавшего недавно прелести графини (ролфи подразумевала панталоны), эрна Кэдвен лично выписала бы пленнице уставные теплые подштанники со склада форта Логан, представься ей такая возможность.
Но расставаться еще и с собственным исподним во имя блага леди Янэмарэйн – это было уже слишком, этого не стали бы требовать ни Конри, ни Вилдайр Эмрис. Всему же есть предел!
Ролфи развеселилась, вообразив себе список убытков, каковой могла бы представить лорду-секретарю на подпись: «штаны исподние шерстяные зимние по артикулу 18–31 – одна пара…», и подмигнула Джоэйн.
– Маленьких штанишек, которые леди носят под платьями, не предлагаю. У меня, у бедной девушки с Ролэнси, есть только шерстяные подштанники, и мне они самой нужны.
И снова порадовалась, что шуриа не может ответить. Пока та без устали трепала своим ядовитым языком, у Грэйн ни разу не получилось выдавить из себя достойного ответа, но сейчас, когда добыча молчит… Вот так бы всегда! Воистину, если бы предки во времена Удэйна-Завоевателя могли просто собрать всех шуриа вместе и разом лишить их дара речи, вполне возможно, противостояние не было бы таким долгим, кровавым и жестоким. Пащенков Глэнны не пришлось бы резать, топить, жечь и проклинать – достаточно было бы просто вырвать их мерзкие жала…
Грэйн потянулась с хрустом, наслаждаясь силой и повиновением собственного тела. Холодно ей не было, и даже ссадины, царапины и укусы, оставленные пленницей на ролфийской шкуре, почти не болели. Однако змея права в одном – они еще не на Ролэнси, и праздновать победу рановато. Пусть ролфи и не чуяла пока диллайнской слежки, это не значит, что эсмонды их потеряли. И долго в этой норе не просидишь. Нужно тепло, костер или очаг, нужна женская одежда – не разгуливать же по Синтафу в откровенно форменных ролфийских бриджах! – в конце концов, нужен транспорт. И какая-то пища, кроме промокших сухарей. А еще, для начала – логово, более надежное и сухое, чем это…
Значит, придется оставить шуриа здесь и поискать хотя бы что-то из этого списка в ближайших окрестностях. Одежду. Еду. Укрытие. А заодно и разведать местность.
До рассвета еще пара часов, но ролфийским глазам темнота никогда не была серьезной помехой… а если вспомнить все то, что рассказывают о шуриа, те по ночам тоже не терялись. Зрением ли, осязанием или иными чувствами, но змеиный народ не намного уступал ролфи в плане ориентирования на местности.
Пусть змеюшка немного полежит одна. Ничего с ней здесь не станется. Может, поспит, а может – слегка остынет и смирится уже с уготованной ей судьбой? Но от прощального выпада Грэйн все-таки не удержалась. Надо же хоть слегка подтолкнуть пленницу на путь осознания:
– Я ведь предупреждала, что будет плохо, змеюшка. Так вот это еще не плохо. По-настоящему плохо станет, если я не вернусь. Поразмысли тут. Представь, что я не вернулась. И жди меня с нетерпением, шуриа.

Хуже ролфийского собачьего свитера может быть только плохо выстиранный мешок из-под сгнившего лука. «Аромат», ударивший леди Янамари в нос, состоял из запаха псины и застарелого пота и по определению не способствовал укреплению любви к собакам и ролфи. Скорее, наоборот – уже через четверть часа насилия над обонянием ни единое существо с мокрым носом и виляющим хвостом не смело рассчитывать на Джонину благосклонность. Что же касательно ролфи… Среди людей просвещенных и даже ученых, например университетских преподавателей, у которых учился Бранд, принято было считать, что во времена ролфийского завоевания Джезима обе противоборствующие стороны проявили самые жестокие черты народного характера. Если ролфи топили и сжигали шуриа, то те – захватчиков вешали, предварительно сняв с них кожу. Но после близкого знакомства с эрной Кэдвен поступки предков уже не казались леди Янамари ужасающим зверством. Одни только портянки чего стоили. О, эти мерзкие портянки Джона никогда не простит. Все простит, если жива останется, но портянки… Нет! Ни за что! Никогда! Они смердели на все окрестности. И если к зверски колючему свитеру еще можно было как-то притерпеться, то в намотанных на ее ступни кусках ткани Джона чувствовала каждую нитку. И эта нитка воняла!
«Только по-настоящему достойного врага можно предать почетной казни в огне или воде. Мы ваших, по крайней мере, уважали» , – вновь подал голос изгнанный дух пращура.
Деду-прадеду стало скучно, и он решил, что больше нет нужды обижаться. Или задумал месть.
«Пошел вон, ролфийский пес!»
«Не злись, Джоэйн, от злости только хуже будет. Кожа начнет чесаться, по нужде захочется, или еще чего. Ты бы поспала, что ли?! Устала, поди, в драке». 
Лучше бы он молчал, предатель эдакий. Тут же засвербело между лопатками и легонько напомнил о себе мочевой пузырь.
«Вон пошел, волчина паленый!»
Сучка-ролфи сделала все, чтобы превратить существование Джоны в нескончаемое мучение. Наверное, именно на это рассчитывал Конри, когда посылал в Синтаф эту наглую подлую девку. С него станется, судя по тем эпитетам, которыми характеризовал способности лорда-секретаря Аластар в мгновения политической откровенности. Самым приличным было «хладнокровный ублюдок». Только такой и мог отправить на опасное задание девушку. И хотя эта девушка стоила трех головорезов, вроде неупокоенного Эйккена эрн-Янэмарэйна, но факт оставался фактом. Кэдвен, Кэдвен…Знакомая фамилия. Что-то такое Джоне доводилось слышать про какого-то Кэдвена, но сейчас уже не упомнить.
«И нечего меня равнять с девкой!»  – взвился обиженный дух.
«Помню, помню… Ты бы поимел неоднократно и свой вонючий свитер для подлой змеюки никогда не пожертвовал бы, тем паче драгоценные портянки… Да и еще щипался бы за… мягкое место».
«За жопу – ты хотела сказать, гадюка? Было бы за что тебя там ущипнуть. Что в тебе этот диллайнский мужик нашел, не понимаю? Кожа, кости и змеиный яд». 
«Вот как? А ты сам? Тебе тоже тоненькая шейка по вкусу пришлась. Забыл? Кто у нас легендарный любитель шурианских прелестей?» – съязвила Джона.
Она ожидала от деда-прадеда очередного потока оскорблений, но тот замкнулся в себе, растаяв как облачко. Отправился бродить призрачными посмертными тропами, искать и звать свою Джоэйн, без которой ему не милы оказались Чертоги и не лю́ба загробная дружина Оддэйна.
И все же Рэналд Конри не шел у Джоны из головы. Он бы не стал затевать похищение из-за мелочи. Может, узнал про поставки оружия на Шанту? Тогда леди Алэйю графиню Янамари достаточно было убить. Еще сомнительнее показалась Джоне мысль о возможном желании Вилдайра Эмриса посадить на трон Тэлейта, то бишь Шанты, синтафскую графиню-шуриа. Остров, конечно, кусок лакомый, но пока его никому не проглотить – ни имперцам, ни Священному Князю, ни конфедератам.
Леди Янамари не зря терзалась раздумьями о причинах своего похищения. Во-первых, это помогало отвлечься, во-вторых, всегда лучше знать, чем не знать. А в-третьих, надо же чем-то заняться, ведь до рассвета, до Порога еще далеко. Когда разум накроет темной волной забытья, когда ночь станет решать – жить дальше шуриа или нет, Джона по-любому заснет крепко-крепко. В колючем свитере, вонючих портянках, мокрая и грязная, она будет спать и видеть сны.
«Думай о Конри, – сказала себя женщина. – Думай о деле. Умение мыслить еще никому вреда не принесло».
С Рэналдом эрн-Конри лично знаком был Аластар еще со времен Великого Раздора. Они даже служили на одном корабле. Теперь-то Джона жалела о том, что не выспросила у любовника как можно больше подробностей о личности и характере всемогущего шефа ролфийской разведки.
И тут же представила себе лицо Аластара, когда она начнет задавать вопросы про Конри. Нет уж! Пусть кто-нибудь другой попробует, и если останется цел, тогда… И вообще, тратить те драгоценные минуты, когда они могут просто лежать рядом и беззаботно болтать о пустяках, на какого-то поганого ролфи?!
Весь Синтаф и так в курсе грандиозного скандала, связанного с побегом жены Рэналда Конри. Сбегать от законного перед богами и людьми супруга, да еще к конфедератам – это верх ролфийского бесстыдства. Событие, конечно, не столь эпохальное, как Великий Раздор, но весьма запоминающееся. Сколько лет прошло, а до сих пор поминают леди Конри при каждом подходящем случае.
И если князь Эск посчитал, что ей незачем знать больше, то имел на то все резоны, решила леди Янамари. А вот он сам как раз наиболее вероятная мишень затеянной Конри авантюры. Положим, Лайд недостаточно умна, чтобы пойти в своих предположениях дальше обычной интрижки, но Конри-то отнюдь не дурак. Вдруг он обо всем догадался? Аластар держит Эскизар цепко и не скрывает своих видов на пролив, а еще он готовится к войне с таинственными северянами, а еще… Джона старалась лишний раз не думать на эту тему, запретила себе помнить о том, что Эск одержим Властью и Долгом. И за кем пойдут диллайн в случае чего? За ним, за своим князем крови. Это знают не только тивы и аннис из Эсмонд-Круга, об этом помнит Священный Князь и лорд Конри.
Сделать Джону заложницей на Ролэнси – хитрая задумка в расчете на легкость, с которой можно будет вертеть Эском. Только вот в чем загвоздка – Аластар не даст ролфи управлять своей волей. Ему хватает эсмондов, их поганой власти, их ненавистной узды.
У них Цель, а у него Долг, и кровь диллайн не даст уклониться ни на шаг в сторону. Именно на это и рассчитывал тив Херевард со товарищи, и так бы все и вышло, когда бы не Джойана Алэйа Янамари. Маленькая, отчаянно влюбленная и столь же смертоносно оскорбленная дрянь решила отомстить сразу всем – любовнику, эсмондам, диллайн и всему миру…
«Да-да?» 
Любопытство не так губительно для призраков, как для некоторых домашних животных, но даже духу предка не стоит совать нос в чужие опасные тайны.
«Когда-нибудь тебя развоплотят. Пикнуть не успеешь».
Вредный дед-прадед питал слабость не только к тоненьким шурианским шейкам, но и к семейным тайнам. Поэтому назло ему Джона не стала вспоминать о своих «подвигах», а вернулась к историям гораздо более прозаичным и скучным, к третьему варианту – архивам Лердена Гарби. Конри, точно так же, как и тив Херевард, решил, что они у Джоны, через Лайд Эск добрались до хитрой шуриа, и вот ролфийский князь уже видит себя держащим диллайнских волшебников за горло. Теория получалась стройненькая, но это-то больше всего и смущало.
Джона так измучила себя предположениями, так исстрадалась от запахов и неподвижности, что, прежде чем заснуть, впервые в жизни подумала, как хорошо было бы помереть именно сейчас, лишь бы сволочную эрну повесили свои же за невыполнение приказа.

Холодный свет трех лун серебрил сонные воды Лаирдэйн и делал каждый камешек, каждую ветку и каждую тень по ее берегам четкими и черными, словно бы нарисованными угольным карандашом по дорогой темно-синей бумаге. Грэйн довелось как-то в детстве видеть такой рисунок, только тот матовый синий лист был расчерчен серебром. Темное небо, темная земля, облака, серебрящиеся, словно диллайнские перья – и лица оддэйновых дочерей, сошедшихся в неторопливом хороводе, чтоб полюбоваться на свое отражение в море…
Но здесь моря не было, да и полностью виден был лишь золотой лик Локки. Морайг наполовину укуталась в покрывало, от диска ее осталась от силы четверть, а узкий серп Глэнны так и вовсе почти зашел. Утро близилось, а Грэйн все еще месила сапогами какое-то не то поле, не то болото. Разве в Синтафе тоже бывают болота на склонах холмов? Ролфи устала, хоть и не слишком замерзла – ей, постоянно двигавшейся, даже и в тонкой нательной рубашке было почти жарко, да и бриджи уже высохли на ходу. А вот ноги… ноги не радовали. Без портянок Грэйн сбила их напрочь, до кровавых пузырей. Едва заметная тропка, по которой ролфи рысила неутомимым «походным шагом», была извилистой и скользкой, а селение, куда она должна бы вывести, все не показывалось.
Выбравшись из прибрежного «логова», Грэйн не стала особенно мудрить, просто припомнила карту, которую ее заставил выучить Конри там, в благословенном, таком невозможно далеком Ролэнси. Итак, здесь русло Лаирдэйн изгибается, подобно гигантскому луку, а тетивой ему служит судоходный канал, изрядно сокращающий речной путь. Недоступный короткий и удобный путь к спасительному морю. Эрна Кэдвен в досаде скрипнула зубами. Забудь о реке, Грэйн, забудь. Ищи другую дорогу.
Городок, чье имя дало название шлюзу, наверняка уже битком набит соглядатаями диллайн. Да и не в том Грэйн виде, чтоб фланировать по улицам синтафского города. Слишком грязная, слишком странно одетая – шутка ли, барышня в штанах! – слишком ролфи. Даже если бы на обнаженном плече Грэйн не горело нестираемое клеймо Локки, не обтягивай ее ляжки форменные бриджи и не болтайся на поясе скейн вкупе с парой пистолетов, все равно она была слишком ролфи для синтафской провинции, где чистокровных детей Морайг теперь и не отыщешь. Положим, в сумерках никто не станет особо вглядываться в характерные черты лица или искать волчью зелень в глазах, допустим, имперские обыватели и впрямь так беспечны, какими показались они Грэйн по прибытии, но все же, все же… Она рискнула бы, прикрывшись предварительно пальто, под вечер сунуться на окраину какого-нибудь городка – если б эрна Кэдвен была одна. Но там, у реки, лежит беспомощная шуриа, и, несмотря на все насмешки и угрозы, Грэйн просто не имеет права попасться в когти диллайн. Она обязана вернуться к пленнице, предварительно добыв хоть что-то из того, что запланировала. Как бы ни повернулось дело, леди Янэмарэйн должна выжить – и уж эсмондам обещанная Священному Князю добыча не должна достаться точно!
Все эти рассуждения сводились к одному неутешительному выводу – Грэйн придется воровать. Такой, мягко сказать, странной покупательнице никто ничего не продаст, даже если она выложит все имеющееся у нее золото. Прежде чем ходить по лавкам, надобно добыть женскую одежду. И пусть это отчетливо попахивает свежеструганными сосновыми досками и пеньковой веревкой, ничего не поделаешь.
«Это враги, – напомнила себе эрна Кэдвен. – Забрать добро врага – не значит украсть».
Не помогло. Кража – всегда кража, даже если речь идет о заношенной юбке, стянутой с бельевой веревки на чьем-нибудь заднем дворе. Локка отвернется от воровки, Морайг покарает преступницу, и Глэнна тоже не помилует, а про Оддэйна и говорить нечего.
И все-таки ролфи устремилась на запах жилья и дыма – быстрый шаг, перебежка, снова быстрый шаг, – так ничего для себя и не решив. Единственное, что утешало угнетенную предстоящим падением эрну Кэдвен, так это то, что она непременно оставит на месте украденного… хм… позаимствованного без спроса? – нет, иносказание тоже не помогает! – полновесную золотую «сову». Впрочем…
«Украденного, не позаимствованного, не взятого, – честно вздохнула Грэйн. – Боги все видят, боги покарают. Отвернутся боги. А если я попадусь?»
Это вообще будет ужас, самый настоящий кошмар! Офицер армии Ролэнси, пойманная на воровстве! Позор всем детям Морайг… скандал… а что скажет Священный Князь? А Конри что подумает?! О-о… Девушка аж зажмурилась, заранее сгорая от жгучего стыда. Когти Локки! Ну должен же быть иной выход! Неужто боги решили отвернуться заранее? Неужели не пошлют… хоть что-нибудь?
Вот, казалось бы, кому, как не ролфи, знать, чем бывают чреваты подобные просьбы к богам? Дочери Оддэйна не коварны, нет, они просто зачастую отзываются на молитвы буквально. Сколько раз уже повторялось: всегда, при любых обстоятельствах, формулируй свою просьбу конкретно! К примеру – Морайг могучая, даю тебе эту белую овцу, а ты дай мне косяк сельди в сети мои, а не соседа. Или – Локка, пошли мне пищу, повозку и одежду, да притом бесхозные и никому не нужные, а я тогда дам тебе жертву богатую, достойную твоей милости. Потом. Если получится. Прося же у богов «хоть что-нибудь», рискуешь именно «что-нибудь» и получить.
Локка, конечно же, отозвалась на отчаянную мольбу своей посвященной – не могла не отозваться, даже здесь, в Синтафе, пропитанном силой чужого бога диллайн, но… Что стоило составить просьбу конкретней! Но корить себя и рассуждать на тему взаимоотношений ролфи и богов у Грэйн времени не было. Из недальнего оврага на нее молча вышло щедро, чисто по-женски, посланное Локкой – или Морайг, а может, и Глэнной – «кое-что». Точнее, кое-кто. «Вероятно, коренной синтафец», – подумалось Грэйн прежде, чем она так же молча вытащила скейн. Вступать в переговоры с представителем местного населения ролфи не собиралась – очень уж характерно выглядела соткавшаяся из предутреннего мрака фигура. В благословенной Ролэнси давным-давно перевешали всех бродяг, мародеров, дезертиров, воров и разбойников, так что эрне Кэдвен неоткуда было узнать, к какой именно из перечисленных категорий относился этот ночной пес, однако виселица по нему рыдала, это несомненно. В руках это напоминавшее копну лохмотьев нечто держало древний кремневый штуцер, каких уже лет сто не делают, притом держало за ствол. Передвигалось оно странной припрыжкой, и отступившая на несколько шагов девушка успела заметить, что вместо правой ноги у грабителя деревяшка. Традиционного возгласа: «Кошелек или жизнь!» тоже не последовало. Бродяга просто молча замахнулся своим… м-м… инвентарем (назвать это оружием у Грэйн язык не повернулся) и неожиданно шустро устремился к ролфийке. Грэйн отпрянула в сторону, решив прежде выяснить, насколько быстро неожиданный противник может передвигаться по влажной земле. Лично у нее ноги увязали, а как насчет одноногого? Честно говоря, всерьез она эту нелепую ситуацию не воспринимала. Слишком уж жалким смотрелся синтафский калека против ролфийского офицера, пусть и женщины. Настолько жалким, что убивать его ролфи и в голову не приходило… пока. Эти нелепые пляски по раскисшему полю продолжались бы очень долго, ведь Грэйн все еще не понимала, что ей со всем этим делать, а противник пока голоса не подавал, только мычал… если бы во время очередного отскока в сторону кто-то не попытался подставить ролфи подножку и схватить ее за косу.
– Ах, ты ж… – ахнула Грэйн, рефлекторно отмахиваясь скейном и едва не потеряв равновесие. А дальше все случилось очень быстро.
За спиной у ролфи взвизгнула какая-то женщина, скейн увяз в чем-то мягком с мерзким хлюпаньем, приклад древнего оружия взметнулся над головой девушки подобно дубине, и Грэйн ничего не оставалось, кроме как вступить в схватку.
Впрочем, схватка – это сильно сказано. Конечно, лучше всего прапорщик эрн-Кэдвен, соответственно своей должности в форте Логан, умела пересчитывать и взвешивать мешки с провиантом, однако даже вспомогательные войска Ролэнси – это не пансион благородных дев. То ли из природной вредности, то ли просто от скуки, но майор Фрэнген регулярно дрессировал свое «бабье войско», муштруя их так, словно женщины-солдаты и впрямь должны были когда-нибудь пойти в атаку. Менее сдержанные на язык товарки Грэйн проклинали майора за эти постоянные построения, стрельбы и марш-броски на все лады, а эрна Кэдвен благоразумно помалкивала и только иногда тихонько скулила, прикладывая примочки к синякам и ссадинам, оставленным служебным рвением коменданта. Но теперь… Видит Локка, все эти многолетние мучения вдруг обрели смысл. Наука пошла впрок и пригодилась: и в усмирении шуриа, и в… свалке с местными бродягами.
Рукоять застрявшего скейна она выпустила, от удара уклонилась, одновременно подавшись вперед к противнику, просто схватила его за волосы и дернула голову назад, а по деревяшке заехала сапогом. Пошатнувшись, бродяга подставил горло, и Грэйн, сгорбившись, выхватила свободной рукой скейн-даг и в одно касание перерезала разбойнику глотку. Не прерывая движения, крутанулась на месте, развернулась ко второму нападавшему… нападавшей. На земле выла неопрятная куча тряпья, конвульсивно вцепившись в ролфийский нож. Скейн попал женщине (пожалуй, это все-таки была женщина) в бок, вошел, видимо, под ребра и там застрял. Не оглядываясь больше на булькающего калеку, ролфи подскочила к раненой, уперлась сапогом ей в живот и с натугой вытащила нож. Добила жертву ролфийка тем же способом, что и мужчину, – просто перерезала горло. И только потом огляделась.
Слева от тропинки кто-то убегал по полю к близкому перелеску. Молча убегал… убегала. Тоже женщина, третья бродяжка… воровка или нищенка, неважно… путалась в юбках и спотыкалась, но без криков и визга. Грэйн не стала долго раздумывать над этим феноменом. Догнать женщину в длинной юбке не составит труда, сперва же стоит убедиться, что эти двое уже никуда не побегут.
Грэйн обтерла оба ножа и наклонилась сначала над мужчиной, бесцеремонным пинком распрямив скрючившееся тело. Бродяга был мертв. Хорошо. Единственное, что интересовало сейчас Грэйн, – это наличие у неудачника-нападавшего необходимых ей боеприпасов. Бумажные гильзы патронов в подсумке ролфи не пережили свидания с речной водой, и порох в них стал бесполезной черной кашицей, что не могло радовать хозяйственную ролфи. Пистолеты могли еще пригодиться… кровь Локки, да они обязательно еще пригодятся. Не мог же синтафский разбойник выйти «на дело» без пороха и пуль?
Как выяснилось, мог. Потому, верно, и использовал свой грозный штуцер как обычную дубину. Рог на его поясе, обнаруженный ролфийкой, оказался пуст, запаса пуль тоже не было. Раздосадованная, Грэйн не стала обыскивать тело дальше. Золото у нее было свое, ценные вещи, которые могли бы притаиться под лохмотьями, ее не интересовали – да и что ценного там могло быть, кроме вшей и парши? А уж личность бродяги, осмелившегося поднять руку на ролфийского офицера, и подавно была эрне Кэдвен безразлична. На Ролэнси его бы повесили без лишних разговоров, что ж, а Грэйн его зарезала. То обстоятельство, что все произошло не на Ролэнси, девушку не смущало ничуть. Там, где ступила нога ролфи, начинает действовать ролфийский закон.
Грэйн, не слишком торопясь, оттащила труп к оврагу и столкнула вниз. Глухо плеснуло. Там, на дне, стояла талая вода. Замечательно, значит, их еще и обнаружат не сразу. Обтерев руки о мокрую прошлогоднюю траву, ролфи вернулась к женщине. По правде сказать, подруга бандита интересовала ее гораздо больше, хотя бы потому, что была в юбке.
Кроме обтрепанной по подолу, но вполне еще целой юбки, нашлись и полосатые вязаные чулки до колен, разношенные и страшные, как лик майора Фрэнгена поутру, боты с отваливающейся подошвой, штопаный жакет и косынка, крест-накрест повязанная на груди. Был еще и чепец, но, приглядевшись, Грэйн поняла, что некое шевеление ей не померещилось. Головной убор нищенки и впрямь шевелился, столько по нему маршировало вшей… или блох, или кто еще там у них заводится? Наверняка насекомыми кишела и остальная одежда, но тут практичность все-таки поборола брезгливость. Грэйн закатала добычу в юбку, перевязала получившийся узел косынкой и оттащила женщину к товарищу. В овраге плеснуло снова.
– Примите кровь, плоть и души недостойных детей ваших как жертву, Глэнна и Морайг, и пошлите мне удачу охотника… – пробормотала эрна Кэдвен, и это было единственным надгробным словом, которого удостоились убитые разбойники. Диллайн не дали бы им и этого.
Оставалась еще третья. Грэйн повернулась в ту сторону, куда убежала последняя бродяга, и повела носом, ловя след. Право, чтоб идти на этот запах, не нужен был ролфийский нос. Даже лишенный чутья полукровка прошел бы по нему с закрытыми глазами и ни разу не сбился. Ролфи хмыкнула и размеренно побежала по следу, постепенно ускоряя бег. Ноги у нее больше не болели. Да, в общем-то, у нее ничего больше не болело. И единственным чувством, которое испытывала эрна Кэдвен по поводу всего произошедшего, была легкая досада. Не заслуживали эти синтафские падальщики честной смерти от ролфийского клинка. По чести сказать, они и ролфийской веревки не заслуживали. Грэйн гораздо с большей уверенностью в своей правоте попросту свернула бы им шеи – или удавила голыми руками. Собакам и смерть собачья. Возможно, будь бродяги у нее первыми  или не доводись Грэйн самой прочувствовать дыхание небытия в спину, тогда… Но первыми они не были, а эрне Кэдвен приходилось уже как самой участвовать в казни, так и побывать к казни приговоренной, так что… Они не были врагами и не были добычей. Они просто – не были. И с их смертью для ролфи ничего не изменилось… кроме, пожалуй, приобретенных трофеев. Впрочем, боги недаром послали их именно Грэйн – теперь ей не придется красть.

Херевард Оро, Благословенный Святой Тив

А весну в этом году опять украли. Как и предыдущими семью годами ранее, вслед за гнилой зимой приходила долгая холодная пора, которую и весной-то назвать язык не поворачивается. И некуда деться от всепроникающей сырости, и никакого толку от прибывающего дня. Чуть только солнышко прогреет землю, как налетит ветер, пригонит тяжелые дождевые тучи, и давай поливать, точно из ведра. Глянешь в окно на мокрую мостовую Саннивы – и хоть вешайся от тоски и безнадежности. Кажется, никогда уже не будет настоящего тепла.
Ночью же за треском поленьев в камине и серьезным разговором не слышно, как барабанит дождь по жестяному отливу. Поэтому да здравствует ночь – час важных раздумий и тайных дел!
Чем дольше жил тив Херевард, тем меньше ему хотелось спать по ночам и бодрствовать днем, и мало-помалу он полностью перестроил распорядок дня Эсмонд-Круга под себя. Все встречи, совещания и диспуты переносились далеко за полночь.
А что такого? Слуги-полукровки крепко спят, и, напротив, стража не дремлет. Никто не подберется незамеченным, никто не сделает вид, будто заблудился, ошибся коридором или, не ровен час, перепутал дверь.
Какой же диллайн не любит тьмы ночной? В нежной и далекой юности Херевард Оро любил сиживать в открытом окне ногами наружу и слушать, как размеренно и в унисон дышат земля и небо. Шум дождя любил слушать, волчий вой в холмах, голос козодоя и кошачьи мартовские песни. В каждом шорохе звучала для него божественная музыка Предвечного, настойчиво звавшая диллайн к Вере. Сколько лет прошло, и не просто лет, а целых веков, но и сейчас лучшим отдохновением души оставались для Благословенного Святого ночные вздохи деревьев, терпеливо ждущих настоящую весну.
После беседы с Лайд Эск и перед встречей с агентами тиву настоятельно требовалась передышка. Ибо ничто так не утомляет и лишает душевных сил, как битва с чужой глупостью.
Достанет какого-то часа наедине с леди Эск, чтобы проникнуться к Аластару искренним сочувствием. Нет, не стоит так категорично судить его за распутный образ жизни и неподобающее поведение. Воистину, глупость в женщине во стократ заметнее и отвратительнее, чем в мужчине, ибо дамы физически неспособны к молчанию, за которым легче легкого спрятать недалекость и ограниченность ума. Казалось бы, чего уж проще – молчи, и сойдешь за умную, молчи и думай над каждым своим словом. То, чего леди Лайд не умела делать никогда. В девичестве все выглядело премиленько – девушка умела смущаться, маскируя алыми розами щек толстые мхи махровой тупости. Юница превратилась в женщину, и, следовательно, маленькая глупышка стала взрослой дурой. Спору нет, далеко не все мужчины являют миру перлы истинной мудрости, просто глупость сильного пола более… хм… эпична. То бишь заметна только в больших масштабах, на расстоянии, издали. Это не оправдание, нет. Но как же тяжко пришлось тиву Хереварду, как зудели его ладони от желания отходить тупую мелочную бабу по губам. Удивительно другое, почему Аластар ее не бьет через два дня на третий в чисто профилактических целях? Но не бьет и никогда не бил. И очень зря.
На вопрос: «Как, как вам вообще в голову пришла мысль нанять для похищения и убийства леди Янамари ролфийскую агентессу?», – эта непроходимая дура посмела возмущенно пропищать что-то про неподобающие взгляды, которыми Аластар регулярно одаривает поганую шуриа.
– Он ее раздевает глазами. Не меня, а ее. На меня, на свою законную жену, он даже не смотрит! Даже в постели! Даже когда…
– Миледи! – простонал тив. – Избавьте меня от подробностей.
– Но я совсем раздеваюсь, догола, не так, как другие, не в рубашке. А он не смотрит и не трогает… ни руками, ни…
– Лайд! Хватит! Я не ваш лекарь, я – эсмонд, я – лицо духовное.
– Так я и говорю – раздевает. И она его тоже.
Молодец! Разгадала-таки наша умница выражение шурианских глаз – холодных, невыразительных, почти нечеловеческих. И это говорит женщина, которая не способна понять, что противна собственному мужу с первой встречи, с первого взгляда.
– Зачаровала его змея-шуриа, заманила. Он раньше не такой был!
Тив Херевард знал Аластара чуть ли не с рождения, а потому мог ответственно утверждать – таким  тот был всегда. Одержимым Долгом и Властью чистоплюем, если точнее. И как в одном человеке три столетия сочетались вместе столь несочетаемые качества, оставалось тайной даже для эсмондов.
– Вы понимаете, что вступили в недозволенные законом отношения с врагами Синтафа?
– А к кому же мне обращаться? – честно удивилась Лайд. – Ролфи сами предложили свои услуги.
– Это называется предательство, миледи. Наказуемое, между прочим, ссылкой или плахой.
– Благословенный, помилуйте! – всплеснула руками графиня Эск. – За что? Она же шуриа!
Эта женщина была непробиваема, как казематы эскизарских фортов. И столь же «привлекательна». Ей невозможно было объяснить, что нельзя нанимать вражеских агентов для устранения вероятной пассии мужа, нельзя давать им золото и тайно переписываться с шефом ролфийской разведки тоже нельзя. Запрещено! Иначе последует наказание по всей строгости синтафских законов.
– При чем здесь законы? Я служу вам, Благословенный. Вам и Эсмонд-Кругу. Всеми силами стараюсь исполнить свой долг. Но женщина не может сама по себе зачать сыновей.
И какой бы феерической глупостью ни блистала леди Лайд, но возразить ей нечего. Сила эсмондов не только в Вере и в крови. Сила и Власть Эсмонд-Круга держатся на его волшебниках, чье рождение никогда не было случайным. Нужны века тщательнейшего отбора ценных качеств, пестования магических способностей, чтобы в результате цепочки браков и рождений получился могущественный волшебник – идеальный служитель Предвечного.
Три сына могут родиться у князя диллайнской крови – три великих мага-эсмонда в будущем.
А теперь спрашивается – где эти сыновья? Семнадцать лет прошло, у Эсков родилось две дочери и ни одного младенца мужского пола.
– Вы должны заставить Аластара приходить ко мне каждый день в благоприятное время, – решительно выдала Лайд, повергнув тива Хереварда в полнейшее уныние.
Если вспомнить, чего стоило эсмондам вырвать у Эска обещание жениться на этой женщине, то способа подчинить его волю снова просто не существует в природе.
Будем благодарны и за то, что он до сих пор в открытую не выступил против Эсмонд-Круга, формально оставаясь примером лояльности истинным властителям Империи. Естественно, только лишь во имя общественного спокойствия и сохранения целостности государства. Тот случай, когда Аластарова одержимость Долгом играет эсмондам на руку.
Тив Херевард вообразил фразу, которой Эск ответит на предложение супруги, и у него покраснели уши. За десять веков можно выучить все присказки – приличные и похабные – и даже стать автором некоторых особо циничных, но все равно остаться в душе аскетом и святошей.
– Возвращайтесь в Эскизар, миледи, под опеку супруга, и не смейте впредь нарушать заповедь: «Женщина, повинуйся воле мужа», – сурово молвил он.
– Но я…
– Миледи, в отличие от государств Конфедерации, в Империи разводы разрешены и в некоторых случаях даже поощряемы. Мы отыщем его светлости более подходящую спутницу жизни. Вы хотите в закрытую обитель? Нет?
Эсмонд блефовал. Не было у него в запасе женщины с таким же набором наследственных качеств, какой имелся у Лайд. Диллайнская селекция традиционно подразумевала только уникальные, единственные в своем роде сочетания кровей, без запасных вариантов.
– Я буду повиноваться, – неискренне пообещала миледи. – Только вы должны…
– Подите вон, миледи, пока я еще способен сдерживаться, – мрачно предложил тив. – Еще пять минут, и я начну сочувствовать его светлости, а заодно подумаю над возможностью развода. Никто не заслуживает таких страданий. Даже Эск.
И можно поклясться чем угодно, что Лайд не поняла смысла последней фразы. Графиня не столько обиделась, сколько испугалась слова «развод».
Одно хорошо – второй раз выгонять из кабинета не пришлось. Сама вылетела, едва ли не бегом, ловко подобрав юбки.
В целом же от беседы осталось гадостное ощущение забитого куриным пухом пищевода. Все же такое неуместное сочетание внешней совершенной красоты и скудости ума противно Предвечному, как и любое нарушение гармонии.
Касательно же интрижки Аластара Эска и Джойаны Янамари… Нет, все мы мужчины и созданы для того, чтобы останавливать свой взгляд на женщинах. Но не правы те, кто считает, будто хорошенького личика и точеной фигурки достаточно, чтобы возбудить чувства. Точнее… в двадцать лет – возможно, но не на четвертой сотне. Эск умен, шуриа тоже, подобное тянется к подобному, а после Лайд любая покажется кладезем достоинств. Но только не Аластар, не с его одержимостью, не с его верностью Долгу перед народом. Он лучше всех знает, чем кончилось для диллайн смешивание крови с аборигенами этой земли.
Херевард в невольном жесте отрицания тряхнул головой, отгоняя возможные подозрения. Граф Эск мог поучаствовать в заговоре, поднять мятеж или вообще нацелиться на императорский трон, но связаться с шуриа, с проклятой… Глупость в стиле леди Лайд – штука заразная.

Грэйн и Джона

Пронизывающий насквозь холод разбудил Джону еще затемно. Ее зубы звонко стучали на всю округу, а тело, которое она прекрасно чувствовала, полностью окоченело. Кровь стыла в жилах не в переносном, а в буквальном смысле. Сволочная эрна до сих пор не удосужилась вернуться. А вдруг с ней что-то случилось? По злой иронии судьбы ролфийкина удача означала сейчас жизнь для шуриа. Джона тут же представила себя медленно помирающей от холода, жажды и голода. Если еще раньше до нее не доберутся звери. Не обязательно волки, хватит и стаи бродячих собак. Думать же о том, что случится, если на связанную и обездвиженную женщину наткнется банда дезертиров, вообще не хотелось.
«От ролфи только беды и страдания. Всегда и вечно», – всхлипнула леди Янамари.
Спасительный сон возвращаться не пожелал, и впереди Джону ждал Порог – то жуткое полузабытье, в которое погружаются все Третьи  перед самым рассветом. За тысячу лет шуриа перепробовали все возможные способы обойти проклятие, начиная от простого отказа от сна и заканчивая магией. Без толку. Несколько мучительных минут, когда невидимая рука ночи касается души каждого из детей Шиларджи, решая, жить ему еще один день или нет, уготованы каждому. Ты перестаешь чувствовать, ты перестаешь быть , и тебя вдруг становится так исчезающе мало, словно и не было ни мыслей, ни слов, ни дел, словно и не жила никогда. Очень гадкое чувство.
В самый разгар приступа острейшей жалости к себе явилась ролфийка – вся забрызганная кровью, грязная и злая. Бесцеремонно, словно мешок с брюквой, взвалила Джону на правое плечо, чтобы та повисла головой вниз, и потащила куда-то в сторону от реки. Кровь моментально прилила к голове, перед глазами поплыли красные круги. Будто эрна специально так сделала, чтобы лишний раз помучить жертву. Нестерпимо хотелось ругаться. Или хотя бы укусить.
«Проклятая ролфи! – выла Джона и бессильно клацала зубами, не в состоянии дотянуться до вражьей плоти. – Грязное волчье племя! Бездушные твари!»
«Во-о-от! Теперь ты меня понимаешь, Джони? Мой глаз тоже видит, да зуб…э-э… меч неймет». 
«Ты до «своего» мечом уже дотянулся, Паленый Эйккен».
Клац!
«И ты уже сдох!»
Клац! Клац!
«А я жива!»
«Зубы себе сломаешь, змеища, и собственным ядом отравишься» , – ухмыльнулся призрак, решив, что тоже может издеваться над наследницей.
Эрна шла медленно, чуть прихрамывая, но не очень долго. Вскоре они обе оказались на лесной опушке. Пахло кострищем, лошадьми, кровью и нищетой. Запах крайней бедности не спутаешь ни с чем – это густая смесь грязи, телесных выделений, гнилых тряпок, плесени и дерьма. Будь у Джоны в желудке хотя бы маковая росинка, она бы уже благополучно покинула тело.

Шуриа была живой. Грэйн специально иногда останавливалась и проверяла, дышит ли оттягивающая ей плечо графиня, клацает ли в ответ зубами, бьется ли медленное змеиное сердце? Если эрна Кэдвен и боялась чего-то под тремя лунами больше, чем позорной удавки, так это возможности потерять бесценную пленницу именно сейчас. Воистину, это была бы очень злая шутка богов – лишиться добычи из-за проклятия, некогда наложенного ролфийкой. Но разве могла Дева Сигрейн предположить, что когда-нибудь какой-то ролфи некая шуриа окажется столь дорога, что мысль о ее смерти будет повергать дочь Морайг в священный ужас? Да скорее луны упадут на землю!
Однако луны оставались на месте, земля не разверзлась под ногами, и море не накрыло вершины Оддэйновых Столбов – а эрна Кэдвен тем не менее, содрогаясь, ловила стук сердца проклятой Третьей  и с трудом удерживалась, чтоб не щупать графиню за ляжки через два шага на третий. Иного способа проверить состояние добычи у Грэйн пока не было. Нужно было непременно дойти до перелеска, где притаилась в укромной лощине у ручья кибитка перебитых ролфи бродяг. Во что бы то ни стало дойти. И шуриа донести.
И Грэйн торопилась, как могла, пытаясь ускорить шаг и не упасть по дороге. Графиня, прежде почти невесомая, потяжелела раза в четыре. Натертые и уставшие ноги ролфийки гудели и скользили, а глаза закрывались сами собой. И ей казалось, что быстрей она пешком до побережья дойдет, чем дотащится уже до этого словно зачарованного перелеска.
Грэйн остановилась, переводя дух, и подумала, а не переложить ли пленницу на другое плечо? Но если силы оставят эрну Кэдвен именно в этот момент? Если она уронит графиню в грязь – и не сможет поднять больше? Ролфи тяжело выдохнула, еще раз беспокойно проверила, по-прежнему ли теплые ноги у леди Янэмарэйн или же померещилось, – и похромала дальше.
Последние эдме до спуска в лощину Грэйн уже почти не помнила. Все сливалось перед глазами в одну сплошную серо-коричневую пелену, пот заливал лицо, а дыхание никак не хотело выравниваться. Болели ноги, болело горло – да в общем-то, все болело. Нужно ли удивляться тому, что, практически уткнувшись в борт повозки, ролфи не сразу даже сообразила, что – дошла. Дошла и змею донесла. Живой. Теплой… хм… ну, относительно теплой.
Сил на то, чтоб разводить огонь на месте костровища бандитов из беспорядочно сваленных рядом сырых веток, у эрны Кэдвен уже не было. Как и на то, чтоб оттаскивать подальше труп третьей разбойницы, которую ролфи бесшумно настигла именно здесь, на краю поляны – потому и нашла это укрытие и неожиданные, но весьма нелишние трофеи. Грязь здесь, конечно, изрядная… только народ безнадежный и распущенный, населяющее Синтаф трусливое племя с порченой кровью, забывшее имена предков, может так гадить под себя. Если до этого в глубине души эрны Кэдвен и нашлось бы место отголоскам сожаления о том, что именно ей пришлось замарать свое оружие в крови синтафских нищих бродяг, то теперь… Если она и сожалела о чем-то, то только о том, что для них все случилось слишком быстро. Ролфи никогда не были любимыми детьми сизой луны – Глэнны, но это нисколько не мешало им относиться с великим почтением к земле, пусть скудно и нехотя, но все-таки одаривающей их своими плодами. Синтафцы зажрались в своем изобилии. Сколько отличных плодородных земель, сколько полей и лесов – и как равнодушно они всем этим пренебрегают! Что стоило бы обложить кострище камнями или собрать хворост вместо того, чтоб рубить зеленые ветки? Отчего не зарыть за собой наваленное чуть ли не посреди поляны дерьмо? Жрать, испражняться и спать в одном месте… не веревки они заслуживали и уж тем более не священной казни, а утопления в собственных нечистотах.
И если не диллайн повинны во всем этом, то кто же?
«Я очищу здесь все… – подумала Грэйн. – Непременно очищу. Завтра. Сегодня… когда проснусь. Отстираю одежду, починю эту повозку и вычищу мула. Но сперва…»
Дары богов надобно принимать с почтением и благодарностью и не воротить нос даже от столь… неаппетитного их оформления. Но сейчас – спать, спать… Бродяги не выбрали бы для своего лагеря место незащищенное и всем известное. Значит, остается лишь положиться на богов, потому что начертать защитные руны она сейчас тоже не смогла бы.
У костровища была устроена импровизированная лежанка. Разумеется, чистым и благоуханным это ложе не было, но измученной ролфи уже, похоже, отказывал нюх. Торжественно пообещав себе, что, как только проснется, устроит не только стирку трофеев, но и походное омовение для себя и пленницы, Грэйн решила довольствоваться пока тем, что есть. По крайней мере, тут было относительно сухо. А чтоб змея не замерзла и, не допусти Морайг, не подохла, пока Грэйн спит, ролфи решила улечься с ней рядом. В конце концов, будет греть шуриа теплом собственного тела, если больше ничего нет.

Ролфийка положила пленницу на что-то вроде подстилки и сказала Джоне серьезно, почти зло:
– Боги видят, что ты сейчас – самое дорогое, что у меня есть, шуриа. Боги знают. Я не позволю им тебя забрать, пока я все еще ролфи. Ты не умрешь. Даже и не мечтай сбежать вместе с ночью.
В темноте ее глаза светились зеленым, как у настоящей волчицы. И как волчица, Грэйн подняла голову к небу, чтобы с нескрываемой угрозой сообщить лунам:
– Ты все видишь, Локка. И ты, Морайг. Она моя.
И только потом эрна улеглась рядом и притиснула графиню к себе, так чтобы голова Джоны оказалась на ее правом плече.
В могучем, совершенно неженском захвате шуриа едва не задохнулась. Великие духи, какое унижение – исполнять обязанности живой игрушки, вроде тех, которые дети любят брать с собой в постель. У Раммана был шерстяной котенок, до сих пор бережно хранимый Джоной в специальном сундучке вместе с крошечными распашонками и чепчиками. У Идгарда имелся другой любимец – медвежонок из кусочков кроличьего меха.
«А у нашей доброй эрны – маленькая змейка» , – расхохотался призрак.
Эйккен «прилег» прямо в кострище. Развалился, точно на пуховой перине, и принялся разглядывать бледные предрассветные созвездия.
«Ты на девичью выю не примеривайся, все одно не дотянешься. Она спит, и ты спи, Джони. До Ролэнси путь долог» .
Не иначе, издевался вредный пращур. Попробуй тут уснуть, если от ролфийки несет свежим потом и чужой кровью, а еще во сне она поскуливает, совсем как спящая собака, взрыкивает, вздыхает, подергивает руками-ногами. То ли бежит куда-то, то ли ловит кого-то.
«Ага-ага! Скользких шурий – за хвост» , – охотно подтвердил дух.
«Очень смешно! – Шутки про змеиные хвосты леди Янамари порядком надоели. – Грешно смеяться над беспомощным человеком, злонамеренно лишенным дара речи».
От ролфи шел настоящий жар, и ничто так быстро не согревает, как тепло живого тела.
«Моя Джоэйн, хоть и шипела, но из-под бока выползать не торопилась. А сначала – да, веревкой привязывал, чтобы не сбежала» .
От воспоминаний Эйккена шуриа частенько бросало в дрожь. А еще говорят, что одержимее диллайн никого не бывает. Вот живой… то есть покойный, пример подлинной одержимости – века прошли, а он каждый день думал о своей «гадюке». Любил, как, должно быть, способны любить одни лишь ролфи – раз и навсегда.
Где ты, неведомая Джоэйн, жена бешеного эрна, мать маленького ролфи – прародителя всех Янамари? Давным-давно стала ты рекой или озером, проросла кустом орешника или улетела в теплые края стаей малиновок. Потерялся твой призрачный след среди равнин и холмов Джезима, дух твой влился ручейком в полноводную реку Великих Духов, и сама ты ныне тоненькая ниточка в ткани бытия этого мира.
Джона сама не заметила, как заснула самым обычным сном, согретая ролфийкиным теплом, убаюканная стуком ее сердца. И привиделись ей туманные долины, трава, покрытая инеем, перекрученные ледяными ветрами деревья и свирепые волны, бьющиеся о скалы. А когда шуриа снится Остров – это всегда к чему-то особенному происходит. Родина – она просто так не снится.
Говорят – там самое высокое небо, говорят – там самая сладкая вода, говорят – там даже умирать легко… Жди меня, Шанта. Я вернусь…

Морайг создавала своих детей-ролфи не для спокойной жизни, а для битв. И неважно, с кем предстояло драться: с врагами ли, с дикими зверьми, волнами или неурожаями, холодом и вечными ветрами Островов, долгой-предолгой зимней ночью, снежными бурями или затяжными дождями – ролфи дрались. В противниках у волчьего племени недостатка не было никогда. Но Серебряная Луна дала своим детям и силы для того, чтоб противостоять всем этим напастям. Всем ролфи, женщинам тоже. Разве способна хрупкая и слабая выносить и выкормить здоровых детей? Разве сможет она управиться с наделом и скотом, пока муж воюет? Кто починит крышу, кто распашет усеянное камнями поле, кто выведет утлую лодку на ледяной простор моря Кэринси, чтоб наловить рыбы? Кто, как не ролфийка, вынесет своего мужа с бранного поля, перевяжет ему раны – и отомстит за него, если больше некому? Кто вырастит сыновей, достойных носить имена отцов? Испокон веков множество ролфийских женщин следовали за войском и наравне с воинами переносили все тяготы завоевательных походов. А позже, во времена поражений и утрат, кто оборонял последние бастионы без надежды на жизнь и победу? И кто под властью завоевателей сохранил кровь ролфи и веру ролфи, не позволил диллайн восторжествовать окончательно? Только мертвый побежден навсегда, а ролфийская женщина создана для того, чтоб выживать. И взращивать грядущую победу на горьких полях поражений. Мужам пристала доблесть, а женам – стойкость, но терпеть лишения, без устали шагать по много лайгов в день, спать урывками и голодать равно способны и те и другие.
О нет, Грэйн и в голову не пришло бы слагать в честь ролфийских дев и жен этакую хвалебную сагу. Все перечисленное было настолько в порядке вещей на Островах, что никто из детей Морайг не счел бы подвигом… ну, к примеру, то, что после всех убийственных приключений минувшей ночи эрна Кэдвен проспала всего часа три – и проснулась абсолютно здоровой и отдохнувшей, разве что грязной и голодной, как настоящая волчица. По правде, с несказанным удовольствием сейчас ролфи умяла бы, например, целого кабанчика, не побрезговав и хрящиками, чтоб потом еще неделю обходиться сухарями и не страдать от этого. Но раз столь необходимого ей мяса нет, и сухарик пойдет впрок. И шуриа поесть тоже не помешает.
Но прежде надобно обиходить беспомощную пленницу и прибрать стоянку. Потому как первым утренним впечатлением Грэйн была мысль о том, что она заночевала в выгребной яме. Ролфи приподнялась на локте и сморщила нос, впервые в жизни пожалев, что у нее еще при рождении не отшибло нюх. Ночное возбуждение схлынуло, бешенство, насытившись вражьей кровью, отступило. Шуриа уже не спала: моргала и страдальчески кривила губы.
– Ну, право же, графиня, – вздохнула Грэйн и прочистила горло – голос у нее спросонья сел окончательно, и ролфи поневоле рычала. – Не думайте, что мне так уж приятно причинять вам все эти неудобства. Ночевка на свалке и мне тоже удовольствия не доставляет. Однако вы живы и, смею надеяться, провели ночь в относительном тепле. Поверьте, это уже немало в нашей с вами ситуации.
Ролфи потянулась и встала, с наслаждением похрустев суставами. Ночная охота на пределе дарованных Морайг сил – что может быть лучше для того, чтоб вспомнить, кто ты есть и зачем пришла в мир под тремя лунами?
– Сегодня мы будем отдыхать. Я приберу здесь все, нагрею воды, и мы устроим легкую помывку, а тем временем просохнет одежда… Хм… Внизу есть ручей. Я отнесу вас умыться и оправиться.
И уже подхватывая добычу за плечи и под коленки, Грэйн не удержалась от замечания:
– Знаете, леди Янэмарэйн, вы поразительно приятная собеседница… когда молчите. Вот как сейчас.

До сих пор Джона видела свою похитительницу либо в полутьме трюма баржи, либо в ночном сумраке, не имея возможности разглядеть ролфийку как следует. А ведь по-своему та была красивой. Той самой недоступной для низкорослого существа красой, которую не купить за деньги. В окружении рослых диллайн и не менее статных полукровок щуплая шуриа всегда чувствовала себя то ли выродком, то ли редкостной зверушкой. Бранд, который при желании мог завязать узлом кочергу, и Аластар, голыми пальцами вынимающий из доски неправильно забитые гвозди, относились к маленькой женщине очень бережно, опасаясь неловким движением причинить вред. Не очень-то приятно чувствовать себя фарфоровой статуэткой. Того и гляди обложат ватой и спрячут подальше в шкаф.
Эрна же Кэдвен являла собой полную противоположность своей пленнице. Высокая, сильная, мускулистая, но при этом очень женственная. Такими, наверное, и должны быть девы-воительницы из старинных сказаний. Даже характерные шрамы на спине у Грэйн вписывались в этот образ. Она же служила в армии, а там за малейшую провинность полагается порка. Сочувствовать Джона не стала, но и злорадствовать тоже. Такова жизнь. И, пожалуй, не нашлось такого дела, какое оказалось бы ролфийке не по плечу. Она так ловко хозяйничала на стоянке, будто всегда только тем и занималась, что обустраивала неказистый походный быт. Теплая вода, легкая помывка и скромный завтрак – это хорошо, просто замечательно.
Все познается в сравнении, видят Великие Духи. Такова человеческая природа, чтобы в самом тяжелом положении искренне радоваться каждой поблажке. Подсушенный возле огня армейский сухарь сегодня казался леди Янамари лакомством, а ролфийская сменная рубаха, надетая после импровизированного купания, верхом удобств. Без косы, конечно, неуютно, но зато гораздо проще причесываться. Словом, Джона только тем и занималась, что искала хорошие стороны во всем, что с ней происходило. Иначе просто с ума сошла бы от злости.
Потому что ролфи пела. И ничего заунывнее и немузыкальнее Джоне никогда ранее слышать не доводилось. Вообще-то сложно назвать это волчье вытье вперемешку с собачьим скулежом пением, но по всему было видно, что ролфи уверена, будто поет. Песню. Так, по крайней мере, утверждал дух Эйккена.

Котелок в повозке бродяг нашелся, но такой маленький и засаленный, что когда Грэйн наконец-то оттерла его песком на берегу ручья, то извозилась и забрызгалась по уши. Воду для графини она поставила греться на угли с краю костровища, а сама ополоснулась прямо в ручье. Правда, только до пояса. Впрочем, остальные части тела можно было омыть и чуть позже, когда готова будет сменная одежда, а пока же эрна Кэдвен попросту прополоскала свою замызганную кровью и грязью нижнюю рубаху, отжала и надела сырой, рассудив, что замерзнуть она не замерзнет, а на теле рубашка высохнет быстрее. И принялась хозяйничать: подсушила для шуриа у костра свою запасную рубаху, обтерла пленницу теплой водой, расчесала ей волосы, поджарила на углях сухарь и, разделив его на маленькие кусочки, накормила графиню. Хрустела та с аппетитом, а в ролфийской рубашке, укрывающей маленькую шуриа ниже колен, смотрелась весьма приятно. Грэйн нравилось.
А за работой эрна Кэдвен напевала, сперва тихонько, а потом увлеклась и сама не заметила, как и впрямь старательно выводит древний мотив «Саги о двух великих эрнах». Песне было уже лет… много ей было лет. Первые строки ее сложили еще в тот год, когда расстался с жизнью Удэйн-Завоеватель, и тогда же родилась мелодия. Последующие битвы и поколения прибавляли к саге свои куплеты, и в итоге получилась длинная-предлинная история… ну, может быть, несколько заунывная, но так ведь под нее не мазурку плясать. Жалко, что шуриа не знает ролфийский настолько хорошо, чтоб понимать, о чем поется. Забавно было бы посмотреть на ее реакцию.
По правде, петь Грэйн не умела, а потому не любила. Голос у ролфи был низкий и хрипловатый, мотив она врала, а в особенно сложных местах «сползала», по выражению их ротной запевалы. Нет, ну понятно же, что в марширующем строю поют все, и эрна Кэдвен подвывала тоже, но чтоб вот так, в одиночку… С другой стороны, кто услышит ее здесь, кроме шуриа? А песня хорошая. Разве может быть плохой песня, в которой за тысячу лет не изменилось ничего, кроме манеры исполнения, да и та не слишком сильно?
– Историю о чести я сейчас расскажу, о нашем вожде, отважном и верном. Имя ему – Удэйн, наш Священный Князь. И благодаря его делам ролфи возвысились  , – самозабвенно выводила Грэйн, отстирывая трофейные лохмотья в холодной водице. – Он был рожден во времена голода и тьмы, глубокие снега покрывали его земли. Его гнев рос в бесплодных полях вместо хлеба, когда он видел, как ролфи вымирают от голода  .
Далее в саге повествовалось о том, как Удэйн собрал своих воинов и на длинных кораблях отправился искать себе новых земель, как ролфи сражались и побеждали и как подлые шуриа вероломно схватили раненого Князя и предали его лютой смерти в нарушение всех законов войны.
«Духи! Великие Духи! Сделайте так, чтобы она замолчала!» – мысленно взмолилась Джона.
Но, видимо, духи разбежались прочь, как можно дальше от укромной полянки и от завывающей ролфи. Что же это за наказание такое?!
«Ага! Тебе, значит, не нравится наша великая сага про Удэйна-Завоевателя?!»  – возмутился призрак и стал переводить с ролфийского.
И добро бы делал это чуть менее громко. Но – нет, конечно, зачем же духу пращура сдерживать чувства, верно? Легкокрылый Эйккен кружился над головой у Джоны и выкрикивал каждое слово, будто боевую команду. Обгорелый плащ его красиво развевался, вытащенный из ножен меч блистал, а сам дед-прадед преисполнился гордости за свой народ:
«О-о-о-о! Воины отправились в сторону восхода искать себе щедрых и тучных земе-ель. О-о-о-о!»  
«Чужих земель, заметь, чужих, на которых давно жили другие люди!»
Джойана разозлилась не на шутку. Эти ненасытные бешеные твари, сожравшие все съедобное на своих островах, посчитали себя вправе отобрать у шуриа их землю. Тысяча лет прошла, а все равно обидно. Особенно когда сразу два ролфи – живая и мертвый – хором распевают свои лживые саги. Надо ли говорить, что вредный пращур тоже красотой голоса не блистал? Так вот он – не блистал. Сплошные сипы, хрипы, вой и скулеж.
«Скотина безголосая, замолкни!»
«Слушай, слушай! Внимай и запоминай! На Ролэнси эту песню должны знать и петь все – от мала до велика» , – издевался дух.
«Да где уж мне забыть. Уверена, шуриа казнили Удэйна за его пение», – огрызнулась Джона.
Бедная, она даже уши не могла закрыть ладонями.
К тому моменту, когда Грэйн добралась до припева, те из трофейных одежд, что еще имели шансы после починки обрести более-менее пристойный вид, уже чин-чином сушились, развешанные вокруг костра. Шуриа пыталась что-то мычать, но когда эрна Кэдвен стала выяснять, чего же графине надобно – есть, пить или посетить кусты? – только тоскливо закатила глаза. Ролфи пожала плечами и взялась за отмывание повозки. Песня в этом, прямо скажем, грязном деле очень помогала!
– Удэйн эрн-Кармел, наш Священный Князь! Бесстрашный воин, он сражался и побеждал – о-о!   – Пыхтя, Грэйн отскабливала дно повозки ножом, ибо тряпка тут не помогала. – Его жизнь отдана ради ролфи, предательство и вероломство сгубило его – о-о!   – и с особенным чувством, разгибаясь и утирая предплечьем лоб: – Но прокляты навеки его убийцы – о!  
Выпряженный и вычищенный мул прядал ушами в такт. Не то чтоб Грэйн по должности приходилось часто иметь дело с мулами, но в форте Логан в комнате справа жила возчица, а потому эрна Кэдвен поневоле была в курсе, как правильно разместить на спине седелку, пристегнуть вожжи и расправить шлею. Знала она также, что мулы, даже в таком возрасте, как этот трофейный, гораздо выносливей лошадей, а потому надеялась, что бедная скотина еще послужит. Никакого корма для животного Грэйн в повозке не нашла, и бедняга довольствовался пока чахлыми пучками прошлогодней травы, от которых гневно отвернулась бы любая лошадь. Эрна Кэдвен скормила мулу подсоленный сухарь и клятвенно пообещала в ближайшем же селении накормить от пуза. А подогнать сбрую можно попробовать и самой. В общем-то, последовательность действий, для того чтоб запрячь и выпрячь упряжного мула, Грэйн хоть и смутно, но помнила… Даст Локка, доходяга не будет слишком страдать от неумелых рук ролфи! И, в конце концов, эрна Кэдвен будет его нормально кормить. А пока…
– Удэйн эрн-Кармел, наш Священный Князь, ведущий ролфи к победе и славе – о-о!   —Ну хоть что-то в этой повозке было не сломанным! Грэйн залезла под кибитку – или фургон? Впрочем, какая разница! Главное, не телега, ибо есть над нею хоть рваный, но все же тент! – и проверила состояние осей и колес. Вот уж что в походных условиях она точно не сможет починить. И тогда пришлось бы превращать упряжного мула во вьючно-верхового, что создало бы множество дополнительных сложностей. – Он не мог терпеть унижения детей Морайг, он смел шуриа со своего пути – о-о! 
А дальше песня становилась слишком грустной, ибо повествовала уже о Кинэйде Злосчастном, приходе диллайн, проигранных битвах и веках поражения. Но Грэйн честно спела и эту часть. Шуриа же все равно не понимала ни полслова!
Закапывать труп женщины-бродяги было некогда, да и нечем. Поэтому эрна Кэдвен попросту оттащила раздетое тело подальше в кусты, а потом туда же отволокла гнилые тряпки и прочий мусор, найти применение которому не смогла бы даже ролфийская походная изобретательность. Из оставшихся у костровища срезанных ветвей Грэйн соорудила веник-«голяк» и тщательно вымела стоянку. Оставшиеся от бродяг… иные ароматные следы, наложенные чуть ли не в костер, ролфи закапывала погнутой оловянной миской, отмывать которую у нее не было ни времени, ни желания. Унылое и грязное это занятие эрна Кэдвен разбавила кое-чем повеселее, чем плач по великим эрнам. История влюбившегося в шуриа и заживо сгоревшего безумного древнего эрна некогда вдохновила множество ролфийских сочинителей на самые разнообразные по форме и манере исполнения произведения, от горестных до развеселых и местами непристойных. Грэйн, хоть и сама немало озадаченная этим фактом, всем героическим сагам предпочитала залихватскую, с посвистом, откровенно казарменную песенку «Про безумного Эйккена», хоть и заменяла в ней совсем уж неприличные слова близкими по смыслу.
– Жил да был отважный эрн, звался он Эйккеном  , – распевала эрна Кэдвен уже на синтафском диалекте, подметая вокруг костра. – На безумье обречен, шурии поверив! 
Получалось не всегда складно, зато точно и верно по смыслу. Грэйн поглядывала через плечо на пленницу со значением, дескать, не жди, что я повторю ошибку древнего воителя. Не дождешься, спиной я к тебе больше не повернусь.
Если бы Джона могла, она бы сама подпела ролфийке. Хотя бы для того, чтобы немного позлить окончательно распоясавшегося пращура.
«О! Да про тебя, паленая шкура, тоже песню сложили!»
По лицу призрака было видно, что тот, конечно, польщен вниманием потомков к своей жизни, но с большим желанием послушал бы про себя эпическую сагу, вроде предыдущей про Удэйна-Завоевателя. Ан нет! Такой глупости, как любовь к шуриа, доблестному эрну прощать не собирались.
– Вот что значит ночью спать с прóклятою рядом!  – на этом месте Грэйн даже хихикнула, настолько строка подходила ситуации. Хотя на самом-то деле спать рядом с прóклятою вполне можно, если ее, прóклятую эту, предварительно обезвредить. Но, видно, Безумному Эйккену такие предосторожности казались излишними. За что он, собственно, и поплатился.
– …дом спалили, скот угнали, двадцать семь коней свели, а еще – овечек стадо, сорок пять голов свиней.  ..  – Память народная бережно и тщательно сохранила полный перечень убытков, понесенных эрном Эйккеном от проклятых шуриа – и в этом прапорщик эрн-Кэдвен была с народом полностью согласна. Двадцать семь коней – это да, за такое надо мстить, а уж про остальную живность и говорить нечего. – Два десятка кур, и даже из пруда всех карасей…  
На такое только шуриа способны. Владетельный эрн наверняка этих карасей холил и лелеял почище собственной родни.
Мысленно Джона хохотала во все свое немое горло.
«Ай да ролфи! Все подсчитали – и коней, и свиней, и карасей! Эйккен, много там карасей-то было?»
«Да уж… ничего не упустили… дармоеды». 
Когда песня дошла до строчки: «Шурианская змеюка дом его спалила и в канаве, как котят, деток утопила», дед окончательно расстроился.
«Дураки набитые!  – проворчал он. – Что они понимают? Надо было языки повырывать, чтобы не трепались без толку. Джоэйн только одного сыночка мне и родила за все годы. Эх-хе-хех…» 
Дух горестно вздохнул и мрачно поглядел на шуриа.
Грэйн внезапно взгрустнулось. Вспомнился Кэдвен: серый камень стен, черепичная крыша, запотевшие окна, три старые яблони с аккуратно выбеленными стволами… А что сталось с веселым щенком «зимней» овчарки, любимцем капитанских дочек? Новый владетель, эрн Конри, запросто мог и пристрелить пустобреха, чтоб ничто не напоминало о прежних хозяевах поместья… Хотя нет, нет. Конечно же, не мог. Да и глупо бы было спрашивать у лорда-секретаря про какого-то щенка в тот единственный раз, когда девушка с ним общалась… А что бы сделала Грэйн, разори кто-нибудь ее дом?
Ролфи снова посмотрела на пленницу. Шуриа по-прежнему моргала, но мычать больше не пыталась. Привыкла, должно быть. Грэйн встряхнулась и отправилась к ручью – отмыть руки и снова ополоснуться, а заодно и воды набрать. Уж за полдень перевалило, а у них всего и пищи было – три сухаря на двоих! До воды было спускаться шагов двадцать, не больше, так что шуриа наверняка могла слышать, чем закончилась история безумного эрна:
– Ролфи, в женах не нужна нам змея такая!  
«Это уж точно, – думала эрна Кэдвен, оттирая руки песочком. Было неприятно, но терпимо. – Не представляю себе, кто рискнет взять в жены шуриа!»
– Помни, ролфи, о судьбе Безумного Эйккена! Змеям прóклятым не верь и дави, где встретишь!   О! 
Это Грэйн заметила, как в ручье кто-то плеснул хвостом. Рыба! Еда!!! И, сорвав рубашку, эрна Кэдвен вломилась в холодную воду.

Видимо, давным-давно съеденные подлыми шуриа караси сподвигли эрну на рыбную ловлю, потому что вернулась она к костру с большой форелью в руках. Ловко запекла добычу на углях и под позорные, непроизвольные вопли желудка пленницы скормила ей половину по кусочку. Девушка старалась, выбирала косточки и сама не приступила к трапезе до тех пор, пока не насытила Джону.
«Как это благородно и по-ролфийски с ее стороны» , – важно заметил Эйккен.
«Абсолютно согласна, доблестный эрн, чисто ролфийское благородство – избить, притопить, помучать, а потом накормить и полюбить всем сердцем».
Если бы на сарказм можно было бы ловить карасей… то есть форель, у Джоны сегодня оказался бы самый большой улов – это точно.
Вечерело. Постиранные портянки сушились у огня на воткнутых рядом с костром палках. Рыба была съедена: косточки из предназначенных шуриа кусков Грэйн тщательно выбрала, а вот сама не побрезговала и рыбьей головой. Ролфи, конечно, двужильные, но сильному телу эрны Кэдвен и еды требуется немало. Тем более что до ближайшего городка – ролфи начертила на земле импровизированную карту и даже сподобилась вспомнить название – Синхелм… смешное, на Синтаф похоже! – по хорошей дороге не больше дня пути. Впрочем, насчет хороших дорог Грэйн погорячилась. И раздумья свои озвучила, сыто развалившись у огня и поглядывая на шуриа.
– Осталось терпеть совсем немного, графиня. Полагаю, если Локка и Морайг будут милостивы, эта несчастная скотина не падет прямо в упряжи и дотащит нас до… как бишь этот городок зовется? Син-хелм, – раздельно выговорила Грэйн. – Синхелм. Абсолютно бессмысленное название. Совсем как Син-таф. Диллайн выдумали, будто бы оно было наше, а трусливые смески подхватили, и теперь уже никому не интересно, что ролфи просто не могли называть страну так. Вы знаете ролфийский, леди Янэмарэйн? Впрочем, узнаете, узнаете, и весьма скоро… Мы звали эту землю Сэдрэнт, Сэдренси – земля посевов. Син-тафффф… Син-хелм… тьфу! Похоже на фырканье нашего мула. Какой-то щебет или кудахтанье, а не имя страны!
Шуриа прищурилась и оскалила зубы. Грэйн ухмыльнулась в ответ:
– Так хорошо, что вы не можете мне ответить, леди Джоэйн.
«Нет, эта солдафонка положительно решила довести меня до умопомешательства, – пожаловалась леди Янамари своему ролфийскому предку. – Эта земля называлась Джезим. Джезим – значит Радость. И не нуждалась она в засевании. Во всяком случае, не ролфийским семенем».
Вот, казалось бы, сколько веков прошло, сколько всего случилось, и почти не осталось шуриа, и в большинстве нынешних обитателей Синтафа течет кровь сразу трех народов, а стоит задеть тонкую болезненную струнку в душе, и сразу припоминаются древние обиды. Джезим так и остался Джезимом, как его ни называй, потому что эта земля Радости, таковой была, таковой и останется. Но разве глупая «волчья» девка это понимает?
Ролфи поворошила уголья в костре и достала свою драгоценную трубку. Табак промок, конечно, но эрна Кэдвен тщательно просушила его на горячих камнях и надеялась теперь, что на вкус это будет не так уж отвратительно. Приятный вечер, молчащая пленница, полный желудок, тепло костра и торжественно восходящие луны – все это расположило ролфийку к спокойствию и некоторой болтливости. Она набила трубку и закурила. Не хватало горячего эля – вот тогда жизнь поистине стала бы полной!
– На Ролэнси мы бы въехали в этот Синхелм уже завтра, но мы, когти Локки, не на Ролэнси. Ваши дороги и эти ваши придорожные создания, вроде тех, чью повозку и одежду мы… унаследовали. На Ролэнси нет и не может быть ничего подобного. О, нет, я поняла, кто они такие! Не трясите так головой, леди Янэмарэйн, иначе она у вас разболится. Вы, конечно же, меня осуждаете. У них не было шансов, и они напали первыми. А мне – нужно было их имущество. Должна ли я щадить бродячих собак? И какая разница, сука или кобель пытается тяпнуть меня за пятку? Их тряпки, конечно же, я выброшу при первой возможности, но для начала и они сгодятся. В этом Синхелме, полагаю, найдется лавка готового платья? Конри отсыпал мне достаточно золота: я куплю вам нормальную одежду, и капор, и пальто, и боты… и даже флакон этого масла, лавандового, кажется? Хотите перед сном попить теплой воды, или, может быть, сносить вас в кусты? Моргните, если да. Нет? Ну и славно. Давайте спать, графиня. У нас завтра долгий и трудный день.
Грэйн прочистила и убрала трубку, пробежалась до кустов сама и уложила пленницу рядом с костровищем, где тлело толстое бревно.
– Дождя не будет, – посмотрев на небо, ролфи улеглась рядом, так, чтоб тепло рдеющих углей согревало шуриа с одного бока, а сама Грэйн – с другого. – Тент не понадобится. И перед сном можно полюбоваться лунами… у-а-а-а-у-у… у вас тут даже луны какие-то… мелкие, что ли… – Девушка подсунула руку под голову пленницы вместо подушки. – То ли дело у нас, на Ролэнси… Свет Морайг серебрит ледяные равнины, белоснежные, словно косы Священного Князя… Ах, эти косы, Джоэйн! Самые длинные на Островах, струящиеся, словно драгоценный шелк! Их три, знаешь ли, и каждая, кровью Морайг клянусь, с мой кулак толщиной! Косы ему должны плести жены, но княгинь сейчас только две, а третью косу, траурную, он перевязывает белым шнурком в знак скорби… Когда-нибудь найдется счастливица, что развяжет этот шнурок и коснется волос Вилдайра Эмриса… будь я посвященной Глэнны, я бы даже помечтала немного об этом, правда! Но только посвященная Глэнны может выносить вилдайровых волчат, а потому и мечтать без толку… куда мне, в самом деле? Еще месяц, может, полтора… и в моем Кэдвене зацветут яблони… у-а-а-а-у-у… они тоже белые, да… Я бы показала тебе, Джоэйн… возможно…
Ролфийка заснула мгновенно, оборвав свой романтический монолог на полуслове, будто сраженная выстрелом. И хотя обращение «Джоэйн» бесило леди Янамари несказанно, однако не замечать проявленную к пленнице заботу та не могла. А если бы эрна еще и сняла чары обездвиживания…
«Когда ты молчишь, Джони, тебе цены нет» , – язвительно вякнул призрак откуда-то из кустов.
«Пошел кадрить наивных древесных духов, развратник?»
«Скажи спасибо, что девушка тебе язык не отрезала», – парировал Эйккен. 
«Так Священный Князь приказал доставить в целости и сохранности. Язык входит в список важнейших органов». 
Все эти красочные описания Вилдайровой традиционной прически… Интересно, а зачем же Священном Князю Ролэнси вдруг понадобилась шуриа? Тем более посвященная Земле, или, как говорят сами ролфи, луне Глэнне?
Нет, нет… Это все глупости, чушь, выдумки… Спать, спать, спать…

Рамман Никэйн Янамари

Вообще-то семнадцатилетнему юноше полагается думать исключительно о девицах, а точнее, о девичьих прелестях. Ладно… пусть шестнадцатилетнему, разница непринципиальна. Сколько тут осталось до зимы – яровые взойдут, озимые уберем, затем сенокос, потом яровые подойдут, и снова озимые сеять, а тут и зима. Это все к тому, что пока другие юноши мечтают о девушках, молодой граф Янамари размышляет о преимуществах новых жаток. Рамман и рад бы о чем-либо другом, но кому тогда будет дело до хозяйства? А вопрос, между прочим, непразден. Ведь если сесть и подсчитать, то выйдет интересная картинка: при урожае озимых 15 копен на один дежм для уборки косой потребуется три косца, три вязальщика или шесть вязальщиц, а жатвенной машиной при одном работнике и паре лошадей за 10 рабочих часов сжинают аж четыре с половиной дежма. При переменных же лошадях…
На этом этапе расчетов Раммана отвлекли – Юкин доложил о прибытии лорда Джафита. И все мысли об увеличении производительности механических жаток мгновенно улетучились, вытесненные паршивым предчувствием. Что-что, а чуять беду Рамман Никэйн умел ничуть не хуже своих ролфийских предков, в прямом смысле этого слова. От волнения его обоняние обострялось до крайности – и, упаси Предвечный, кухарка в этот день недосмотрела за свежестью продуктов – юный граф вмиг учует и выволочку устроит в стиле покойного папеньки. То бишь с обязательным вычетом из жалованья.
Лорд Джафит не стал скрывать своего беспокойства относительно исчезновения Джоны. Императорский брачный агент не поленился самолично приехать в Янамари-Тай. Потенциальные женихи в недоумении, про брак с Жозебом Мендией вообще можно забыть, слуги перепуганы. Орик подергал за невидимые ниточки связей – и светских, и духовных. Первым предположением, разумеется, был заговор эсмондов – волшебники любят обделывать свои делишки без шума и пыли. Жертва исчезает бесследно и навсегда – никто ничего не видел и не слышал, все довольны.
Рамман до крови прокусил губу, когда выслушивал версии лорда Джафита, начиная с самой страшной. «Только бы не разреветься!» – твердил он себе все время.
Но лорд Орик сумел сделать невозможное – он выяснил, что эсмонды точно так же не ведают о местонахождении леди Алэйи и немало озабочены происходящим. Шутка ли – женщина бесследно исчезает из спальни… На этой детали Джафит споткнулся и поспешил заверить молодого человека в том, что ничего такого непристойного в доме покойного Лердена Гарби не случилось, как будто это имело какое-то значение для Раммана. Ладно… имело, конечно, но не сейчас.
Юноша, столь привычный к хозяйственным вычислениям, моментально прикинул шансы Джоны попасть в очередную ловушку и решил, что произошел именно тот случай, о котором мать предупреждала. Мамочка умная – мамочка все знает наперед?
Приказав подать гостю домашней наливки в качестве аперитива, Рамман Никэйн сразу метнулся в классную комнату к брату, приказал учителю Харрику немедленно собирать мальчика в дорогу. Коляска стояла наготове с тех пор, как Джона уехала в столицу, а один из самых преданных слуг держал под рукой узелок с вещами.
«Жасминовая Долина» – всего лишь красивое название, а на самом деле глушь для Синтафа невероятная – если не знать, куда ведет узкая, заросшая сорняком дорога через поля и рощи, то нипочем не догадаться про особняк в окружении старого парка. Бумаги оформлены на подставное лицо, круглый год в доме хозяйничают глухонемые мать и дочь в компании с тремя здоровенными сторожевыми псами. Самое лучшее место для маленького мальчика с нехорошей тайной в смутное для семьи время.
И к тому часу, когда на пороге Янамари-Тай появился тив Удаз, Идгард с учителем, няней и телохранителем уже укатили в «Жасминовую Долину». Бранд бы гордился сыном – в доме ни одна служанка не заметила отъезда. Так что обошлось без потоков слез и бесконечных ритуальных целований.
Далеко не каждый взрослый смог бы так быстро все организовать. Взрослый! Ха! А как он подыграл лорду Джафиту в словесном поединке с преподобным Удазом? Тиву оставалось только зубами скрипеть от бессилия. Императорский сват мало того что чистокровный диллайн, так он еще не гнушается дружбой с шуриа. Более того – собирался снова устроить ей удачный брак. Так вот Орик не дал священнику ни единого грубого слова сказать в адрес леди Джойаны. Да еще с Рамманом беседовал, словно… с Императором. Уели они на пару язвительного тива. Тот, кстати, тоже по душу Джоны явился. Верно, решил, что Рамман в припадке сыновней почтительности прячет блудную мать в винном подвале. Прятал бы, знать бы только, что она живая.
Еще два дня, пока преподобный кружил вокруг Янамари-Тай, молодой граф занимался обычными делами. Рамман места себе не находил, поэтому не прикидывался и не играл в хладнокровного наследника графини-шуриа. Кто такому поверит? Мать пропала, а сын и в ус не дует? Как положено сделал – дал в местную газету объявление, в котором посулил крупную награду за любое достоверное известие о леди Янамари, разослал всем знакомым письма с просьбой о помощи, отписал императорскому наместнику, чтобы тот подал жалобу риву графства. А что еще может предпринять шестнадцатилетний юноша, который только будущей зимой станет полновластным господином Янамари?
Но едва «улеглась пыль», как принято говорить, Рамман приказал оседлать Лоди – гнедую кобылу, якобы для поездки в Дейнл к лорду Кутберту. Тем паче что все равно собирался заказывать несколько механических жаток в конторе господина Крейблина, практиковавшего нововведения в процессе продажи – гарантию на качество и рассрочку платежей. Очень заманчиво, ничего не скажешь.
Путь графа Никэйна лежал через нарядные зеленые поля озимой пшеницы, на которой, собственно, и будут опробованы механизмы. И хотя оставалось лишь удивляться, как нехитрое сочетание шестерен, планок, крестовин, стальных полос-ножей может так удачно заменить чуткие и гибкие человеческие руки, но против фактов не поспоришь. Опять же, если принять стоимость поденной работы лошади равной поденной плате работнику, а работу женщины оценить в две трети платы мужчине, то уборка машиной окажется в три раза выгоднее уборки косой.
Встреченные крестьяне низко кланялись торопящемуся куда-то молодому хозяину, не забывая между тем толкаться локтями и бурчать себе под нос традиционное: «Не, ну, куманек, это ж надоть! Оно ж еще дите дитем, а как всех в оборот взял? Чисто диллайнский банкир». И в ответ непременно будет: «Слава Предвечному, что не шурий ползучий! Хоть тут повезло». Злосчастные жители Синиц кланялись ниже прочих. Все ж таки молодой граф смилостивился и тайком через старосту подкинул часть денег на оплату очищения колодца. На радостях решили подзабыть, что мальчик и свою выгоду не упустил. Бесплатные пряники только на тризнах бывают. Так-то!
А что делать прикажете? Рамман Никэйн – самый крупный землевладелец, у него сотни арендаторов, обширные угодья, и за всем глаз да глаз нужен. И никому нет никакого дела до того, что ему всего-навсего семнадцатый год идет. Назвался хозяином – будь так любезен!
Но юноша не роптал. Все одно к одному. Его воспитал Бранд Никэйн, научил держать удар и размышлять над причинами происходящего. Мыслить широко, если угодно, Раммана тоже научил Бранд. Его молодой человек чтил как отца, не забывая при этом, от чьих чресл рожден, и о том, что ровно половина крови в его жилах принадлежит диллайнскому князю. И вся эта расчетливость и целеустремленность, холодная логика, стальная воля достались непосредственно от Аластара Эска. Ибо только его кровный сын может одновременно переживать о судьбе обожаемой матери – светоча всей жизни, беспокоиться за безопасность младшего братца и беспристрастно вычислять выгоду, получаемую от лучшей и более равномерной срезки стеблей при помощи жатвенной машины. А происходит это оттого, что при срезании косой хлебные стебли сильнее путаются, а вследствие неравномерных ударов косы зерно более течет, чем при срезании жаткой.
Агенты у господина Крейблина не даром ели свой хлеб – бумаги оформили быстро, показали все образцы и разве только ковриками не стелились под ноги. Юный возраст покупателя их ничуть не смущал. Кто же не знает лорда Раммана? А на годы смотреть нечего. Раньше парней в четырнадцать женили, что простонародье, что благородных, и в рыцари посвящали, и корону на голову надевали. И какие великие мужи получались! И рыцари, и императоры тоже не хуже.
Впрочем, уважать себя заставить можно при помощи золота. Оно раскрывает двери практически повсюду. Стоило звякнуть вожделенной монетке об полированную столешницу в конторе перевозчика, как нашлась и новенькая двуколка, и свежая лошадка, и кучер-трезвенник. Любой каприз за ваши, милорд, деньги! Вам срочно в Амалер? Никаких проблем! Домчим в лучшем виде, обернуться не успеете.
Предусмотрительный Рамман оплатил вперед обслуживание на станциях – завтрак и ужин в обязательном порядке, а также стоимость всякой снеди, даваемой клиенту в дорогу. Обычной почтовой каретой, конечно, вдвое дешевле, но во столько же раз дольше. А граф Янамари способен себе позволить такую скорость, какую только можно купить за деньги.
Осталось лишь придумать, что он скажет… своему… лорду Эску, а о чем умолчит.
Бранд любил повторять: «Прежде, чем просить у диллайн, трижды подумай», а он точно знал, о чем говорил.
Но если понадобится, если от его слов будет зависеть жизнь матери…

Удаз Апэйн. Преподобный тив

Выродок. Он – выродок. Нет, конечно, Благословенный Святой Херевард не стал называть его в письме столь грубым словом, но фраза «это задание специально для вас» – всего лишь вежливая форма вердикта Эсмонд-Круга. Нужно просто понимать, что стоит за каждым словом, слетевшим с уст эсмонда или написанным его рукой. И по-хорошему надо радоваться, что его ущербность может хоть как-то пригодиться соратникам. Значит, не забыли, значит, прекрасно помнят про некоторые особенности преподобного Удаза. Иначе тив Херевард нашел бы другую кандидатуру для задания. Это радует, но не так сильно, как хотелось бы. Наверняка обошлось не без папенькиной помощи. Тот не упустил возможность шепнуть на ушко кому следует, ведь, в самом деле, кто лучше нашего замечательного Удаза сможет найти беглую ролфийскую девку, и не просто девку, а посвященную. Если его, Форхерда Сида, позор может послужить общему делу, то пусть служит. И безразлично, что этот «позор» чувствует. Интересы Эсмонд-Круга выше личных. Это не просто правило, это – постулат.
Аппетита организму и живости пищеварению вышеописанные мысли не добавляли, но тив Удаз покорно отправлял в рот полезную овсяную кашу, заправленную черничным вареньем, так как пришло время завтрака. В придорожной гостинице, где постоянно столуются путешественники, на трапезу отведены строго определенные часы. Опоздал к ужину – кукуй с пустым желудком или плати вдвое дороже в буфете. И так как выполнять задание Эсмонд-Круга считается почетным долгом, то никто и не подумал прислать вместе с курьером немного золота. Все дорожные расходы за свой счет, и если операция пройдет успешно, тогда, может быть, как-нибудь, в чем-нибудь и выйдет небольшая поблажка. На особые милости рассчитывать не приходилось, но хотя бы чуть-чуть денег перепадет. У провинциального служителя каждая сребрушка на счету.
– Пассажиров экипажа, следующего через Генциану в Синхелм, просим занять свои места, – громко объявил форейтор на всю трапезную. – Торопитесь, господа! Отбываем ровно через четверть часа.
Есть еще пара минут, чтобы сжевать пирожок с курятиной и запить холодным чаем. Напиток назывался чаем номинально, с таким же успехом его можно было назвать кадфой, все равно в мутной коричневатой жидкости не содержалось ни того, ни другого ингредиента. В былые годы Удаз немало помотался по Империи, выслуживаясь перед папашей, и мог с чистой совестью утверждать, что во всех гостиницах Синтафа подают одно и то же мерзкое пойло. Все пьют и не жалуются.
Казалось, за годы спокойного служения в Янамари он порядком отвык и от дорожных неудобств, и от вкуса «чая». Не тут-то было. Все вспомнилось мгновенно, в том числе и неизбывное чувство униженности и ничтожности, которое не покидало Удаза с самого раннего детства.
Ищейка на ролфи – вот, пожалуй, единственная способность, которая компенсировала в глазах эсмондов сам факт его существования. Чуять ролфи, клейменных их мерзкими убогими божками, иногда очень важно. Как, например, сейчас, когда диллайнские маги потеряли вражескую агентессу где-то в окрестностях Лилерского канала. Никто не объяснил ничтожному тиву Удазу, как такое вообще могло случиться. Ну, разумеется, эсмондам можно, они же, в конце концов, не боги, а люди, они не всемогущи, им ошибки простительны. Вот с преподобного Удаза Апэйна в случае неудачи снимут шкуру во всех смыслах, как с не оправдавшего Высокого Доверия.
– Поторопитесь, преподобный. Вы уж извините, но сами пеняли на промедления, – деликатно напомнил форейтор.
Он явно принимал Удаза за чистокровного диллайна-эсмонда, а потому не хотел нарываться на неприятности, которых от любого волшебника добрым людям надо ждать ежечасно. Эта настороженность обывателей еще больше раздражала, потому что на самом деле он эсмондом не был. Он всего лишь выродок, способный безошибочно идти по следу дичи-ролфи.
Тив безропотно проследовал в карету, занял свое место и попытался сосредоточиться на задании.
Ролфи… Как же он ненавидел ролфи. До слез, до зубной боли, до ломоты в костях и нервного тика. А как еще относиться к причине всех своих жизненных неудач? Не утешает даже знание того, что нынче в Синтафе у большей части народонаселения в жилах течет ролфийская кровь. Но куда, скажите на милость, куда смотрел Эсмонд-Круг, когда один из самых сильных магов-эсмондов зажимал в уголке девицу-полукровку? С матушкой все понятно – она шлюхиной породы, польстилась на власть и деньги. Но папаша о чем думал, зачиная байстрюка? О чем угодно, кроме того, что внебрачный сын все-таки унаследует частичку волшебного дара родителя. Случай уникальный, спору нет. С ролфийской четвертью крови такого случиться не могло. В теории. Но, видимо, папаша решил попрактиковаться и допрактиковался. Естественно, маменька быстро сообразила, как прижать любовника к ногтю и обеспечить себе безбедную жизнь – у нее был весомый аргумент по имени Удаз. Глупая курица, а не женщина. Каких-то сто лет назад такого, как он, прижитого от полукровки смеска уничтожили бы еще в колыбели без жалости и колебаний. Магия слишком сильное оружие, чтобы раздавать ее каждому паршивому байстрючонку. Но времена пошли иные, гуманные и цивилизованные, Удаза Апэйна приняли на обучение в храм, его папашу лишь пожурили, а мамаше так и вообще ничего плохого, кроме хорошего, не досталось.
Нужно пояснять, почему хлеб незаконнорожденного всегда горек и приправлен слезами? Сколько людей вдоволь хлебнули горя из-за одного безрассудного поступка родителей – не пересчитать. Но Удазу Апэйну не повезло дважды. Полбеды быть бастардом, но еще к тому же уродиться полумагом-недоэсмондом! Вот это беда так беда. Истово верить, пылать одержимостью, а взамен получать лишь крохи силы. Предвечному противна ролфийская языческая гнусность, и за грехи отцов он карает всех потомков до десятого колена. Впрочем, тив Удаз не собирался никому портить жизнь. Совершив сложный, но крайне необходимый обряд, он навсегда утратил желание к продолжению рода. Для одержимого Благочестием – потеря невелика. Все равно в каждой женщине он видел черты гулящей своей мамаши. Умом понимал, что не все они – похотливые самки, а ничего с собой поделать не мог.
Женщина-ролфийка, посвященная, клейменая, засланная в Синтаф самим лордом Конри… Вот оно, воплощение всего ненавистного, что есть в этом мире. А кроме всего прочего, она еще и спелась с графиней-шуриа. Тив нисколько не верил в похищение. Мерзость тянется к мерзости, а пакость – к пакости, как водится.
Если для нелюбви к ролфи у тива имелись некоторые основания, то шуриа в его личном «злодейском» списке делили одну строку с крысами и пауками. Иррациональное чувство гадливости и неприязни, сродни тому, которое испытывают к змеям люди, никогда в жизни живое пресмыкающееся не видевшие.
Справедливости ради на графиню Джойану тив насмотрелся вдосталь. И еще насмотрится. Когда отловит ролфийку и доставит леди Янамари на допрос к эсмондам. Чего бы те ни хотели от «змеи», они получат желаемое. А с помощью магии не придется снимать с нее шкуру живьем. Сама снимет.

Грэйн и Джона

Грэйн не любила Синтаф, и ей вполне хватило этих дней, чтоб понять – чувства полностью взаимны. Империя посланницу Ролэнси тоже не любила. При желании, конечно же, ролфи смогла бы найти в окружающих сельских пейзажах множество достоинств, притом не считая возмутительного обилия пахотных земель. Небеса смилостивились и вдруг обрушили на равнины Синтафа настоящую весну, с птичьим щебетом и теплым ветром, пригревающим солнышком и за одну ночь укутавшимися в зеленую дымку перелесками. Высокую прозрачную голубизну не омрачало ни единое облачко, влажная земля исходила паром, и даже старый заморенный мул повеселел и перешел с шага на тряскую рысцу. Одна только эрна Кэдвен сидела, набычившись, на передке фургона мрачнее самой черной тучи. Ничто ее не радовало, ничто не прельщало. А все потому, что чуяла ролфи самим волчьим нутром своим – неспроста эта удача. И погода, и молчащая шуриа, и солнечные лучи, щекочущие открытую шею, и даже то, что вот уже больше суток девушка не ощущала ни отзвука диллайнской магии, – все, все это не просто так. Боги одарили милостью, но не получили в ответ благодарственных жертв… а Локка и Морайг – не те богини, от которых можно откупиться туманными обещаниями и отговориться неудобными обстоятельствами. Наверняка уже грядет какая-нибудь неожиданность, подстерегает, как убийца в засаде, а вся эта весенняя благость привольно раскинувшегося вокруг щедрого равнинного края – просто ширма, за которой так удобно прятаться наемнику с отравленным ножом. И даже проведенный в дороге без приключений яркий и теплый день, и нежный туманный вечер на берегу живописной речушки, и радостно хрустящий едва зазеленевшими веточками мул – ничто настроения эрне Кэдвен не улучшило. В размеренной покойной езде по неожиданно приличной (для Синтафа, конечно!) дороге ролфи одолела не столько ностальгия, сколько меланхолия. Думалось о разном, вспоминалось неожиданное. К примеру, серые в прозелень, совсем как эта весенняя лесная дымка, глаза лорда-секретаря. И то, каким огнем осветились они – полно, не померещилось ли? – тогда, в его доме, в его кабинете, когда Священный Князь так вовремя… так не вовремя  вмешался. Боги, боги мои… к чему все это? Зачем? Этот Синтаф, эта шуриа… и тот шуриа, тот, который был на корабле… ради Ролэнси, а вовсе не для того, чтоб лорд Конри одобрительно кивнул и потрепал по щеке, словно послушную суку из своей своры, взявшую красного зверя. Ради Кэдвена, в конце концов! Оборвись жизнь Грэйн прямо тут, сейчас, немедленно… или хуже – попадись она в когти диллайн – разве лорд-секретарь вспомнит о ней хоть с толикой сожаления? Кто зажжет по ней поминальный огонь в дни темной Локки, когда ляжет она в черную теплую землю Синтафа, – не Конри же!
Угнетенная раздумьями и предчувствиями, Грэйн всю дорогу молчала, не пытаясь больше ни петь, ни мучить долгими речами безгласную графиню.
Вечер был тих и безмятежен. В речушке плескалась рыба, но добывать ее ролфи почему-то не тянуло. Не хотелось даже курить. Привычно поухаживав за пленницей, эрна Кэдвен долго лежала на спине, слушая ровное дыхание шуриа, и смотрела на узенький серп убывающей Морайг. Скоро, скоро… три дня, не больше. Серебряная Луна закроет лицо траурным покрывалом, и придут дни, точнее, ночи поминовения. Но сможет ли Грэйн зажечь на этот раз «родительскую» свечу? Она не знала. Единственное, в чем эрна Кэдвен была точно уверена, – так это в том, что умрет прежде, чем когти Локки или копье Морайг оборвут жизнь шуриа. Иначе все было бессмысленно. Абсолютно все.
«Успеть бы только освободить ее от оков и безмолвия, прежде чем…» – подумала Грэйн, засыпая. Впрочем, для того чтоб нарушить узор и порвать плетение, достаточно одного-единственного знака, так что…

Сны эрны Кэдвен на этот раз были тревожны и бессвязны. Верно, боги не желали, чтоб ролфи слишком расслаблялась. Грэйн несколько раз просыпалась, тревожно вслушиваясь в ночные шорохи и скрипы, ловила дыхание пленницы и, в конце концов, попросту переложила шуриа так, чтоб чувствовать стук ее сердца. И едва лишь краешек солнца показался над кромкой леса, подхватила леди Янэмарэйн, запрягла мула и двинулась дальше, к Синхелму. На душе у Грэйн было погано, так погано, как никогда прежде не бывало. Даже сидеть в каменном мешке форта Логан и слышать, как строят для тебя виселицу, и то, казалось, было повеселее.
И, в общем-то, предчувствия ролфи не обманули.
Город открылся после очередного подъема дороги. Остановив повозку, Грэйн несколько минут созерцала раскинувшуюся внизу панораму: окруженная холмами долина, надвое разделенная неширокой рекой, и сам городок, по большей части расположенный на правом, северо-восточном берегу. Площадь, крыша ратуши… а на отшибе, на выезде – окруженный то ли садом, то ли парком комплекс храмовых построек. Прищурившись, Грэйн разглядела даже золоченый символ диллайнского бога на шпиле храма.
«Ну, а чего же ты ждала? – подумала ролфи. – У них тут в каждой деревне по совиной молельне. Не нарваться бы на жрецов… ох…»
В общем-то, опасения эрны Кэдвен были весьма обоснованны. Риск был – и немалый. Наличие крупного храма предполагало также и присутствие диллайнского жреца-тива, а то и настоящего эсмонда – чем боги не шутят? Кроме того, насколько разглядела ролфи, в Синхелме пересекались целых три дороги, словно лучи разбегаясь от центральной площади в разные стороны. Значит, там и почтовая станция есть… и это плохо. Довольно крупный городок-то, для провинции. В таком, находись он на Ролэнси, наверняка имелась бы и местная штаб-квартира ополчения, и Совет окружных Эрнов, и полицейская станция… а что найдется в Синтафе?
Не будь Грэйн связана необходимостью приобретения припасов и снаряжения, она объехала бы Синхелм за десяток лайгов. Точнее, обошла, ведь окружной дороги она с холма, как ни силилась, не разглядела, а по полям ее фургон не проедет. Мул падет, если не от голода, то от перенапряжения. А без повозки, да еще и с пленницей на руках… Что опасней и рискованней – сунуться все-таки в Синхелм или же блуждать по лесам синтафской глубинки без еды и нормальной одежды, с графиней, закинутой на плечо?
«Вразуми, Отец Дружин!» – ролфи воззвала сразу к Оддэйну, потому как мудрость и рассудительность пристала именно ему, а не его богиням-дочерям. Слишком уж серьезный выбор предстояло сделать, чтоб просить совета у женщины, пусть и богини. Но солнечный бог молчал, и не думая снисходить до раздираемой сомнениями эрны Кэдвен. Расценить это можно было однозначно: выпутывайся сама и не пеняй потом на богов. Грэйн хмыкнула. А еще можно подбросить монетку, о да…
Делать нечего, придется рискнуть. Но шуриа… Девушка обернулась на безучастно созерцающую высокое синее небо пленницу. Нет, ни графиню, ни повозку она с собой не потащит. Припрячет в придорожных зарослях на въезде… вот, кстати, даже и место неплохое видно. А на тот случай, если ей не суждено вернуться…
Грэйн задумалась снова. Ногти она уже сгрызла, но можно было еще попробовать укусить локоть. Гончая Священного Князя не вправе лишать шанса на удачу следующего охотника. Добыча должна оставаться живой. И, в общем-то, даже и способ был… ненадежный, ибо так называемые отсроченные плетения Грэйн еще резать не доводилось, но иного выхода нет. Вдруг получится?
Еще час прошел, прежде чем фургон достиг укромной полянки, надежно укрытой придорожным леском и с тракта невидимой. Там Грэйн выпрягла мула, стреножила его и оставила пастись – на нагретых солнцем пригорках уже робко показывалась первая зелень. Тщательно проверила собственное облачение. Длинная юбка, снятая с трупа бродяжки, была теперь аккуратно заштопана и отстирана и, хоть и пахла дымом, выглядела не так уж непристойно, как можно было ожидать. Во всяком случае, она прикрывала сапоги, и никто не догадался бы, что под юбкой на Грэйн форменные ролфийские бриджи вместо женских панталон. Поверх рубашки ролфи с трудом, но все-таки натянула жакет. Вязаное полотно откровенно трещало, обтягивая широкие плечи и мощную спину Грэйн, но пока не рвалось. Ни капора, ни чепца у эрны Кэдвен не было, так что пришлось соорудить косынку из подходящего лоскута. Это ничего. Сойдет. А уж когда разношерстные и поношенные одежки прикрыло скромное, но все еще приличное пальто, девушка и впрямь приобрела облик путешественницы, бедной, конечно, но все-таки не нищей. И уж точно не похожа она была на ролфийскую женщину-офицера. Во всяком случае, Грэйн именно на это и надеялась. Единственное неудобство такого облика заключалось в том, что проклятые тряпки были слишком теплыми для уроженки северных островов. Эрна Кэдвен моментально покрылась испариной, но стиснула зубы и решила, что жара не холод, костей не ломит. Можно и потерпеть.
Оставалось только припрятать пистолеты и сумку с самодельными патронами, которые Грэйн наделала накануне вечером взамен размокших. Порох из герметичной медной пороховницы – своего неприкосновенного запаса – она истратила весь, гильзы накрутила из найденной в повозке старой оберточной бумаги, а патронов получилось всего десять. И оставалось молиться Локке, что заряженные этим… хм… детищем ролфийской изобретательности пистолеты все-таки выстрелят. Хоть разок. Хотя вообще-то молиться следовало, чтоб стрелять и вовсе не пришлось, потому что если придется, это и будет поражением. Скрытность и скорость – вот залог спасения, а стрельба… Пули в пистолетах Грэйн предназначались скорее для нее самой – на случай неудачи.
Ну вот. В последний раз все проверив, ролфи наконец-то занялась пленницей. Нечего тянуть и откладывать. Будем считать, что монетка и впрямь была подброшена – и упала, как загадано, «корабликом» вверх.
До конца действие ролфийской рунической магии понимают только сами дети Морайг, да и то далеко не все. На самом деле, единственный, кто действительно знает о рунных плетениях так много, насколько это вообще возможно для смертного, это сам Вилдайр Эмрис. Священный Князь – еще и самый сильный рунный колдун подлунного мира. Но совершенно необязательно, и даже предосудительно для посвященной столь низкого ранга, как Грэйн, в точности понимать, как оно все «работает», достаточно иметь представление об общих принципах – и быть притом ролфи и посвященной. Вот Грэйн и не задумывалась о том, как она может «видеть» давным-давно смытые с тела графини знаки – и как они, стертые, все еще действуют. Руны – лишь способ применить силу, дарованную богами, и сила эта заключается вовсе не в самом плетении. Невидимые посторонним рунные заклятия словно светились для глаз посвященной Локки, и она абсолютно точно видела, где нужно начертать «отпирающий» знак – именно тот, который освободит пленницу от всех оков и безмолвия, но не сразу. Эрна Кэдвен рассудила, что времени до захода солнца ей вполне хватит, и даже с запасом. А если уж она не обернется до заката… В конце концов, если сама Грэйн будет при этом жива и на свободе, догнать шуриа не составит особого труда. А если, попущением Локки и Морайг, эрна Кэдвен погибнет или попадется, графиня, хоть и змея та еще, ни в коем случае не заслужила страшной медленной смерти в невидимых оковах, лишенная возможности даже позвать на помощь. И, в конце концов, если посвященная Локки прапорщик эрн-Кэдвен замешкается настолько, что добыча улизнет, значит, она и впрямь достойна казни.
Откинув голову шуриа, Грэйн быстро, но тщательно начертала отпирающий знак. Пришлось опять поцарапать шею пленницы острием скейна и вымазать ей кожу в своей крови, но тут уж ничего не поделаешь.
– Ждите меня, графиня, – на прощание буркнула ролфи. – Я вернусь до заката – если вообще вернусь.
Объяснять что-либо или обнадеживать шуриа тем, что в случае, если Грэйн не вернется до вечера, леди Янэмарэйн окажется свободной, как весенний ветерок, эрна Кэдвен не стала намеренно, но вовсе не из вредности или мести. За попытку побега и удушения она уже отомстила и мучить беспомощную шуриа дальше не собиралась, но… Это было чистой воды суеверие – Грэйн просто не хотела, чтоб пленница целый день только тем и занималась, что желала бы ролфи не вернуться, не вернуться, не вернуться… и так до заката. Этак еще и спятит – или и впрямь нашаманит Грэйн неудачу. В конце концов, о шурианском шаманстве эрна Кэдвен знает не больше, чем леди Джоэйн – о рунной магии.

В общем-то Грэйн еще не успела войти в Синхелм дальше окраинных его улочек, как уже отчетливо поняла – в Санниве ее не вычислили только благодаря невероятной беспечности столичной стражи, да может быть, еще потому, что по столице Синтафа ролфи передвигалась по большей части в коляске. Ведь она все делала неправильно, и никакая одежда не могла скрыть ни многолетней выправки, ни характерной походки. Эрна Кэдвен настолько привыкла маршировать в сапогах, что попросту забыла, как нелепо и странно выглядит женщина, широко и размашисто шагающая, словно солдат на плацу. И ладно бы Грэйн только ходила по-мужски (на взгляд синтафца, конечно), она еще и не по-женски держалась. На Ролэнси никого не удивляли свободно ведущие себя женщины, неважно, в военной форме они были или же в гражданских мундирных платьях. Владетельная эрна на Островах может позволить себе многое, например даже верхом ездить в мужском седле, ежели ей придет такая блажь. Да и среди безземельных хватало женщин, скажем так, экстравагантных. Тех же островных рыбачек не сразу и отличишь от коллег-мужчин, не говоря уж о работницах с фабрик. Короче говоря, что-то отличало Грэйн от жительниц Синтафа, и это была вовсе не одежда.
Осознав все это, ролфи опустила голову и даже попробовала семенить мелкими шажками, а потом еще и сгорбилась, но, кажется, сделала только хуже. Теперь ее фигура, прежде просто странная, стала и вовсе подозрительной, а уж если прибавить к тому нервно рыскающий по сторонам взгляд… Грэйн всем нутром своим чуяла неминуемый провал и оттого поневоле искала пути к отступлению – и ничего, ничего не могла с собой поделать.
Сам же городок, во всяком случае пока, выглядел скорее как неоправданно разросшаяся деревня. Дома почти все были деревянными и по большей части одноэтажными, а построены и вовсе – как в голову взбрело их владельцам. Из-за высоких глухих заборов, временами выпиравших чуть ли не к самой дороге, виднелись только кровли, в основном крытые дранкой, хотя попадались и черепичные. Еще из-за заборов иногда выглядывали ветви плодовых (а может, и не плодовых, кто их разберет?) деревьев, да еще собаки тявкали на проходящую мимо ролфи. Шансов затеряться в толпе у Грэйн не было, ибо отсутствовала толпа. Жители Синхелма то ли сидели по домам, то ли занимались какими-то иными делами. Земледелием эрна Кэдвен никогда особенно не интересовалась, но предположила, что горожане, верно, все в полях. Или в огородах – весна же все-таки. Впрочем, ближе к центру городка окружающий пейзаж несколько изменился: заборы стали чуть пониже, а дома, наоборот, выше (Грэйн заметила даже трехэтажный), дорога уже более походила на улицу, и показались даже несколько праздношатающихся прохожих. Этот факт эрне Кэдвен почему-то не понравился еще больше. Попадись ей сейчас хоть какая-нибудь лавка, ролфи наверняка шмыгнула бы туда, купила, что придется, и, не чуя ног, поспешила бы убраться из Синхелма… но лавок не попадалось. Вероятно, вся торговая жизнь провинциального городка теплилась где-то в одном месте, и как бы не на центральной площади. При мысли, что ей придется дефилировать мимо ратуши и чуть ли не в виду диллайнского храма, ролфи стало совсем плохо. Это было уже не предчувствие и даже не страх. Так волки, еще не слыша лая преследующей их своры, безошибочно знают, что охотники взяли их след. Вот и Грэйн, хоть ни разу ей не приходилось еще бывать дичью, наперед знала, что идет прямо в ловушку, – и все-таки не могла не идти.
К счастью, первая лавка нашлась, все-таки не доходя площади, на боковой улочке, куда ролфи мимоходом заглянула. К несчастью, безлюдной улочка не была. Грэйн послала своей самонадеянности безмолвное проклятие. Сука безмозглая, ну как она не сообразила-то? В Синтафе же нет ни окружных Советов эрнов, ни прочих неотъемлемых реалий ролфийской общественной жизни. В подобных городках на Ролэнси мужчины собираются если не в Совете или в клубе ополченцев, так в охотничьих кружках или просто в трактирах, а женщины – в разнообразных комитетах или клубах соответственно своему положению, но а тут-то? Где же еще встречаться обывателям, кроме как на скамейках у крыльца лавки, где продается весь нехитрый ассортимент провинциальных товаров, от детских сладостей до кос и кастрюль?
Восемь человек. Грэйн запретила себе разглядывать бездельничавших у дверей магазина горожан, отметив только, что среди них опасности не представляли разве что три шушукающиеся кумушки. Группа мужчин, пусть и нево-оруженных… Ох, как плохо, как же плохо это… И зря она так сразу посчитала женщин безопасными. Кому, как не женщинам, покажется подозрительной странная незнакомка в поношенной одежде с чужого плеча? За то, что упустит неприхотливый мужской взгляд, наверняка уцепятся зоркие женские глаза, чтоб потом не один раз обсудить все детали, пересказать соседкам, украсить подробностями и передать потомкам… Но ее уже заметили, так что разворачиваться и спасаться бегством было поздно. Эрна Кэдвен опустила голову еще ниже и, не поднимая глаз от собственного запыленного подола, просеменила к лавке. Даже вывеску прочитать она не рискнула. Зато…
Объявление было прибито прямо по центру магазинной двери, как раз на уровне опущенных глаз ролфи, и слишком дорогая бумага, истраченная на его изготовление, и яркая свежая краска – все откровенно сообщало любому желающему о важности напечатанного. «Многие ли нищенки в Синтафе умеют читать?» – подумала Грэйн, задержав взгляд на проклятой бумаге ровно настолько, чтоб не выглядеть нарочито-равнодушной. Прочитать объявление полностью она не успела, но и начала ей хватило: «… разыскивается… богомерзкая лазутчица язычников-ролфи… ростом высокая… держится с дерзостью…» В общем-то, если описание составлено по словам Леди-Совы, то оно должно быть предельно точным. Удивительно, что хотя бы приблизительный портрет не напечатали – но, может, у них не принято это… Зато награда за любые сведения обещана немалая – 50 оули золотом. По меркам провинции целое состояние. И крупно так напечатано, даже малограмотный обыватель разберет, чью голову оценили в такую сумму.
Но изменить она ничего уже не могла, а потому просто толкнула тяжелую дверь и проскользнула внутрь. На двери был засов, и если в лавке найдется второй выход…
«Двое. Оружия либо нет, либо прячут. Хорошо», – подумала Грэйн, быстро осмотревшись в магазине. Один, желтоглазый угрюмый смесок в шерстяном вязаном жилете, должно быть, хозяин, а второй, молоденький парнишка, сын или помощник.
– Благословенное утро, сударыня, – приветствовал Грэйн синхелмский торговец. – Изволите интересоваться товарами?
– А-а?! – откликнулась ролфи, приставив ладонь к уху и прикидываясь глуховатой.
– Утро благословенное, говорю! – лавочник повысил голос и быстро глянул на парнишку. – Покупать что-то будете?!
– А-а… – Грэйн заулыбалась слегка идиотской улыбочкой и закивала. – Воистину, воистину благословенное утро, добрый сударь, воистину. Проездом я тут, сударь, припасов бы в дорогу мне. Братец-то с племяшкою у фургона остался, племяшка хворая у меня, совсем девка чахлая… Меня вот послал… А я-от смотрю, не на самом ходу лавочка-то, место небойкое… А на площадь-то суваться боязно, сударь, как бы кошелек не срезали. Шалят-от в городах-то у вас!
– Верно, верно… – пробормотал торговец, и желтый совиный взгляд его был холодным и цепким. – Пошаливают… Да и на дорогах неспокойно нынче. Что ж вы, вдвоем, что ли?
– Ась? – снова «не расслышала» Грэйн. – Дык нет же ж, говорю, с племяшкою. Вы бы громче говорили, сударь, а то туга я на ухо, почитай, уж пяток лет, как глохну, как есть глохну… Платьишко бы на девку, да чепец, да чулков две пары. А и перелинку с жакетиком. Сребрушек-то братец отсыпал мне, вы уж не подумайте, сударик мой, что нищая какая! Поизносились в дороге-то, почитай, от самой федератской границы, из эсковых земель трюхаем… А до светлой Саннивы неблизко ж еще, так нам же и за Санниву, к родне-то…
– К тиву беги, – едва шевеля губами, обронил торговец, уже не глядя на помощника. – Давай тишком на двор, да чтоб не мешкал там.
– А-а? – еще громче спросила ролфи, будто невзначай качнувшись к двери. – Дык найдется одежка, сударик мой, али как? А еще б овса две меры, да табаку четвертину, да яиц бы дюжинки две…
– Найдется-найдется! – почти прокричал лавочник. – Все найдется, сударыня! Обождать только придется, пока поищу, да мальчика пошлю к птичнице. Ну-ка, малый!
Парнишка, во все глаза пялившийся на Грэйн, бочком-бочком попятился в глубину магазина. Хлопнула дверь, и ролфи расслышала топот убегающих ног. Торговец остался один. Играть дальше не имело смысла. Узнали!
«Помогай, Локка!» – взмолилась Грэйн и, отступив к двери, уронила засов, а потом метнулась к лавочнику, в прыжке обнажая скейн.
– К птичнице, говоришь, послал? На птичий двор? – оскалилась ролфийка, взяв торговца за грудки. – Выход показывай! Шевелись, смесок! Локкой клянусь, зарежу и дом подпалю!
– Там, – буркнул синтафец, смешно сводя глаза к переносице.
– Вот спасибо, – ответила Грэйн и с размаху двинула его оголовьем скейна в висок.
А потом рванула через лабиринт внутренней части лавки, ища выход, которым улизнул мальчишка. Догнать его нечего и пытаться, тут самой бы ноги унести.
Ну, разумеется, парень догадался накинуть крючок на дверь снаружи, но Грэйн, рыча, выбила ее плечом и вывалилась на задний двор. Забор, забор… куры… визжащая тетка с ведром… калитка… Кровь Локки!! Заперто! Как лиса, застигнутая в курятнике, ролфи заметалась по двору. Тетка визжала. Пробегая мимо, Грэйн мимоходом съездила ей по уху и, подобрав проклятую юбку, подпрыгнула и повисла на заборе, подтянулась… Сапоги оскальзывали по доскам. Ну же, еще чуть-чуть!.. Мерзкая синтафская баба подобралась сзади и ухватила ролфийку за подол. Рассвирепев, Грэйн лягнула ее, юбка затрещала и поехала вниз по бедрам, ролфи зарычала, подтягиваясь, и… Слава Локке! Под мысок сапога попался какой-то сучок, эрна Кэдвен «вышла» на ноге, дернулась изо всех сил – и вырвалась, оставив юбку в руках голосистой тетки. Перемахнула через забор, спрыгнула, лишь великой милостью богов не подвергнув ногу, и припустила наутек, петляя, словно спятивший заяц. Огороды, огороды… закоулки, переулки… Тяжелое пальто било по ногам и чуть ли не стреножило Грэйн на особенно лихом подскоке. Сердце у эрны Кэдвен едва не выпрыгивало через горло, дыхание давно сбилось, а в голове крутилось только одно – пистолеты!!! Только бы добежать до повозки, только бы… И не упасть. Ни за что ни упасть!
Крики преследователей и собачий лай она услышала, уже выбегая какой-то узкой тропкой между двух огромных мусорных куч. Заполошно визжали то ли свиньи, то ли бабы – а может, это у нее в ушах так свистело и звенело, Грэйн не знала. Грэйн не думала. Грэйн не была – она просто бежала.
Дорога! Знакомые заросли… стволы, стволы, ветки… повозка!

Весенняя муха с громким жужжанием долго кружила над Джониным лицом, словно примериваясь, где ей удобнее присесть и потереть лапки. Еще одно мучение – терпеть ползающих по тебе насекомых. Фу! Какая мерзость.
И вдруг рука сама по себе дернулась и отогнала летучую тварь прочь. Джона обрадованно прошипела что-то нечленораздельное, обнаружив, что возвращается не только подвижность членам, но и дар речи горлу.
«Ну, все! Радуйся, Джони, теперь ты шипеть можешь и хвостом вертеть », – язвительно хихикнул призрак.
«В том-то и дело, что только шипеть и хвостом, которого у меня, если ты заметил, а ты заметил, нет и не было».
Радоваться тоже пока нечему. Тело, скованное в течение нескольких дней ролфийским колдовством, оживало медленно. Постепенно начали гнуться суставы, сокращаться мышцы, и оттого у Джоны болело все, от макушки до кончиков мизинцев на ногах. Шуриа же оставалось лишь скулить и грозить подлой ролфийской суке жестоким отмщением.
«Ужо ты ее! Ага! Заклюешь ведь одними только ядовитыми издевками! »
«Заклюю! Пусть только вернется… А лучше пусть не возвращается подольше, чтобы я в себя пришла и смогла убежать подальше».
«Не такая эрна Грэйн дурочка, чтобы все не рассчитать до последней минутки». 
Но эрна появилась гораздо раньше, чем предполагала Джона, и даже не одна.
Ролфи буквально взлетела на борт фургона и, задыхаясь, буркнула пленнице:
– Ты сглазила, дрянь ползучая?!
Шуриа непонимающе моргнула. Прикидывается!!! Но…
«Вдвоем не уйти, – осознала Грэйн, все еще захлебываясь собственным дыханием. – Что ж, улыбнись мне, Локка! Он поймет, что я пыталась». Спроси ее сейчас кто-нибудь, кого же Грэйн имела в виду, говоря «он», вряд ли ролфи ответила бы. Она и сама не знала, кто должен все понять – отец ли в Чертогах Оддэйна, Священный Князь, лорд Конри или кто другой? А может, тот волк, что приходил к ней во сне… Все пустое, никто ничего не узнает и не поймет. Ни благодарности, ни сожалений не будет – да она и не ждала. Зато было право умереть в бою, с честью – и задержать погоню, чтоб змея смогла уползти.
Грэйн ухватила пленницу за подбородок и быстро перечеркнула замыкающую руну скейном, не мудрствуя, не сомневаясь и не заботясь, что слишком сильно порезала кожу шуриа.
– Бери мула и убирайся! – гавкнула ролфи прямо в лицо ошеломленно дернувшейся графине. – Что смотришь?! Пшла вон!
Отвернувшись, схватила свои пистолеты и сумку и спрыгнула на землю, не думая больше о леди Янэмарэйн и не заботясь о ней.
Погоня уже трещала в ближних кустах, сквозь голые ветки замелькали чьи-то куртки. Подняв один пистолет и сгорбившись за повозкой, Грэйн пыталась сосчитать преследователей и хоть немного прицелиться. Что, всего пятеро?! Ролфи не успела удивиться, а палец уже сам нажал на крючок. Грохнуло. Отдача вздернула руку Грэйн вверх, едкий дым заставил задохнуться, уши заложило. Все-таки порох не отсырел, а самопальные патроны оказались не хуже казенных.
«Улыбнись же, Локка! Прошу!»
Из кустов завопили, но на полянку выбегать никто больше не спешил.
«Ждут второго выстрела, – поняла девушка. – Ну, верно, куда ж в наше время с одним-то пистолетом…»
Она легла, положив второй заряженный пистолет перед собой, и быстро принялась перезаряжать первый. Протравить. Патрон в ствол. Забить шомполом. Капсюль на трубку. Взвести курок. Готово!
Те, в кустах, все-таки рискнули. Грэйн выпалила, не целясь, раз, а потом – еще раз, чтоб сбить их с толку. Снова грохот, снова крики. Из-за дыма она уже вообще ничего не видела, но, когда Локка улыбается… Протравить! Патрон в ствол! Забить! Капсюль на трубку! Взвести курок! Их же всего пятеро! А теперь… теперь уже меньше… Патрон! Забить! Капсюль!
Она не заметила, что это выкрикивает уже вслух, – и за собственным победным криком не услышала за спиной шороха…
Тьма расцвела в затылке Грэйн и огненным цветком объятий Локки плеснула в глаза. Эрна Кэдвен выронила пистолет и молча ткнулась лицом в землю.

Любить ролфийку у Джоны повода не было никакого. Напротив, во множестве имелись весомые причины не любить и даже ненавидеть: ребра, по которым пришелся удар сапогом, болели до сих пор, надолго обездвиженное тело не слушалось, в горло точно песка насыпали, а отвратительно короткие волосы лезли в лицо. Про унижения лучше вообще не вспоминать, чтобы окончательно не взбеситься.
То, что ролфи попалась в первом же задрипаном городишке, весьма показательно. Мало того, она еще и умудрилась привести за собой погоню. Ну, значит, поделом тебе, дочь Морайг!
Неловкие ноги подогнулись, как у парализованной калеки, и Джона плюхнулась в кусты. Отползла в стороночку, чтобы ненароком не попасть под шальную пулю.
А отстреливаться в таком положении – сущая глупость. Преследователей пятеро, пистолетов всего два. На что эта бешеная Вторая  рассчитывает? На звук выстрелов прибегут еще десяток мужчин, и тогда не поздоровится никому. А уж когда эрне станут припоминать два трупа их бывшие сотоварищи… А леди Янамари зачтется спасение остальных от ролфийских пуль.
Под руку очень удачно попался камень. Не слишком большой, в самый раз, чтобы случайно не проломить череп.
«Ты что делаешь? » – взвился призрак.
Объяснять Джона предку ничего не стала. Неужели не понятно?
«Предательница! Подлая змея! Как ты могла – ударить сражающегося воина в спину?!» 
Голос пращура дрожал от праведного возмущения, как воздух в жаркий летний полдень.
«Нет, ты не можешь быть моей наследницей. Это невозможно! Тварь ты ползучая! Она же тебя отпустила! Тебя утопить мало ».
Гнев предка медленно окутал Джону, словно дым погребального костра – густой и выедающий глаза. И стало больно дышать.
«Убирайся! Не тебе читать мне морали, убийца и насильник».
Пока Джона кашляла и отплевывала кровавую слюну, беспамятную ролфи связали и погрузили на телегу.
«Да, я убивал и насиловал, грабил и предавал огню, но, змеячьи потроха, я никогда не бил в спину, никогда не был предателем. И Джоэйн моя тоже. Ты не наша родичка!» 
«Кому нужен такой предок?! Я – шуриа! Забыл? Она мне насолила, она меня унижала, продолжая думать, что я прощу, забуду и не захочу отомстить?»
Мстительность свойственна шуриа так же, как одержимость присуща диллайн, а бесконтрольная свирепость – ролфи. Нечему тут дивиться!
– Эта женщина похитила меня, – тихонько пискнула Джона, когда один из храмовых стражей, а судя по длиннополым кафтанам – это были они самые, помог ей встать.
Брезговал, конечно, прикосновением к шуриа, но сдержался. Ну и пусть, главное произвести внушительное впечатление.
– Я – Джойана Алэйа, графиня Янамари. Вы явились удивительно вовремя, господа. Соблаговолите доставить меня к вашему тиву незамедлительно, – сказала… нет, приказала женщина.
Самое важное – говорить и вести себя так, словно имеешь право распоряжаться всем на свете, в том числе и их никчемными жизнями.
«Тварь ползучая! » – крикнул Джоне вслед призрак. Будто раскаленное клеймо приложил.

Чем Джоне всегда нравились провинциалы, так это их пиететом перед громкими титулами и столичным апломбом. Не зря жители таких городков, как Синхелм, становятся первыми жертвами аферистов. Достаточно нацепить побольше фальшивых драгоценностей и ярких тряпок, назваться герцогом или, на худой конец, императорским надзорным проверяющим и разговаривать исключительно в нос, чтобы тебе начали верить, точно Святому Эзеллу – покровителю правдолюбцев. А если умело подольститься к градоначальству и тивам, то в карман еще и золото с серебром потекут.
Что скрывать, Джона сама когда-то была наивной провинциалкой, готовой поверить первому встречному вельможе. На забаву Бранду и всему императорскому двору. В тот незабываемый год в моде были пасторали – на прогулку по Виннстанскому парку фрейлины выходили с изящными плетеными корзиночками, пастушьими посохами и в веночках. Называлось – сельский стиль. Обедали прямо на лоне природы, приобщаясь к простым радостям. Среди аккуратно сметанных, почти игрушечных копенок лакеи в соломенных шляпах накрывали столы, стелили снежно-белые льняные скатерти, а в хрусталь бокалов виночерпии лили без счета «домашнее» вино – из местного терпкого винограда. Музыканты играли народные мелодии, а слуги «пасли» чистеньких, выкупанных в ароматной воде козочек с позолоченными рожками. Верхом шика считалось выгуливать по лужайкам беленькую пушистую овечку на серебряной цепочке. Ювелиры просто озолотились на пастушеских венках с цветами из драгоценных камней.
Когда леди Идверд, императорская фаворитка, спросила юную леди Никэйн графиню Янамари, как она находит придворный «сельский стиль», та додумалась ляпнуть что-то про янамарских пастушек, которые без особого напряжения переносят на плечах полугодовалых бычков. Дескать, все прекрасно, но фрейлины слишком уж деликатного телосложения по сравнению с селянками, а в остальном один в один, как в жизни. Придворные утирали слезы от смеха, пересказывая диалог прекрасных дам, а Джоне достался перстень с сапфиром за Лучшую Шутку Июля.
Все это вспомнилось совершенно случайно, пока бывшая пленница умывалась в тазу с теплой водой и настоящим мылом и переодевалась в наряд, предложенный от щедрот душевных супругой синхелмского тива. Как бишь его там? Тива Рэйлема, кажется. И пусть эти платье и короткий жакет пожертвовала на благотворительность какая-нибудь местная баронесса, они, по крайней мере, были почти не заношенные и хорошего качества. Джона провела чуткими пальцами по тонкой шерстяной ткани… Так и есть, раньше это платье носила девочка-подросток, умершая от легочной горячки этим февралем. Отсюда строгий крой и миниатюрный размер.
Добрая дама Рэйлем отдала несчастной графине один из своих чепцов, чтобы та могла прикрыть от нескромных взглядов обрезанные волосы. А за чулки и лишь слегка великоватые ботинки Джона сама готова была ей руки целовать. За последние несколько дней шуриа объелась синтафскими пасторалями на десять лет вперед, теперь бы неплохо вернуться к цивилизации, а благопристойное платье, чепец, боты и перчатки – это и есть первый шаг в нужном направлении.

В голове Грэйн бухал кузнечный молот, причем не обычный, а новомодный, паровой – то самое удивительное изобретение военного инженер-капитана эрн-Вертэйна, о котором на Ролэнси было сейчас столько разговоров. Поразительная машина, приводимая в движение силой обычного пара, грозила настоящей революцией не только в промышленности, но и в иных сферах. Обласканный и профинансированный Вилдайром Эмрисом изобретатель уже намекал на возможность появления чуть ли не кораблей, движимых по морским просторам с помощью паровых машин и не зависящих более от капризов ветра – и притом в ближайшие десять-двадцать лет. Священный Князь в этих вопросах был принципиально на стороне науки. Газеты наперебой цитировали его известное высказывание о том, что рунная магия, конечно, великий дар богов, но «химический» ружейный замок – дар ничуть не меньший. И если магия доступна не каждому, то уж стрелять из оснащенного капсюльным замком ружья можно научить даже женщину. Чем, собственно, на Ролэнси активно и занимались. Чего на Архипелаге всегда было в избытке, так это каменного угля и металлов. Ролфийская сталь, клейменная «волчьей головой», по праву именовалась лучшей и, по сути, кормила Острова.
Капсюльные ружья и пистолеты, паровые молоты, а вскоре, чем не шутят боги, возможно, и самоходные повозки даже… О да, очень может быть. Но всего этого эрна Кэдвен уже не увидит. Она поняла это сразу, едва смогла разлепить склеенные от долгого беспамятства ресницы. В голове бухало неспроста. Кто-то… Кто?! Проклятая шуриа, конечно, больше некому! Подлая змея подползла со спины и отомстила ролфи разом за все – похищение, избиение и связывание, – ударив ее по затылку и – тысяча проклятий ползучей гадине! – предав в руки врагов.
А еще говорят, что с течением веков народы меняются. Как бы не так. Поганые выползки как были грязными клятвопреступниками и предателями, так ими и остались. Подкрасться и ужалить в спину – в этом все их ползучее племя. На самом деле, Грэйн сама виновата. Знала же, что нельзя поворачиваться спиной к гадюке, если та не скручена по рукам и ногам. На своей же глотке, говоря буквально, уже испытала… Но… Но! Предположить, что уже освобожденная, выпущенная на все четыре стороны змея вдруг переметнется на сторону угрожавших ее жизни эсмондов и ударит в спину не просто врага, но сражающегося воина… Ее поганой змеиной шкуре уже ничего не грозило, можно бежать, куда хочешь, тем более что Грэйн не до нее было. Так как же такое возможно? Добровольно пойти в когти диллайн ради минутной мести! Боги, да эта графиня и впрямь безмозглая дурища…
Беда не в том, что эрна Кэдвен попалась. Она же действительно не агент, да и не солдат даже. Попасться она должна была неминуемо. Другое дело, что Грэйн могла, на самом деле могла отстреляться… и отстреливалась, чтоб эта… да какая она гадюка, овца она, эта Джоэйн! – смогла спасти свой скользкий хвост от совиных когтей. Догнали бы храмовые стражники Грэйн, если б та бросила шуриа и рванула наутек? Да ни в жизнь!
Ну а теперь все оказалось напрасно. Шурианская дура в руках врагов, задание провалено, исправить ничего нельзя. Остается только умереть – и не выдать притом секретов Ролэнси.
Грэйн сглотнула вязкую слюну. Секреты Ролэнси. Вот чего она боялась. Те же пистолеты – да неужели любой, в чьей голове есть хоть немного мозгов, не заинтересуется непривычной конструкцией и не сделает выводы? И не расспросит как следует попавшую ему в руки вражескую шпионку? А о чем еще ее спрашивать-то? Кто послал? Это очевидно. Зачем послали? Про то им уже шуриа наверняка выложила, да с подробностями. Цель визита на территорию Синтафа Грэйн скрывать не собиралась – что уж теперь-то? А планов Священного Князя неудачливая агентесса не знает и знать не может. Боли ролфи не любила, как и всякая живая тварь, но и не слишком боялась. Она пережила армейскую порку и побывала в объятиях Локки. Найдется ли у диллайн пытка страшнее, чем сожжение заживо? Грэйн не слишком много знала о пытках, не по чину ей было такое знать, да и не приняты на Ролэнси эти изыски «цивилизованных» имперцев… но если диллайн ничего не добьются своей магией, то наверняка ведь начнут пытать.
«А после – повесят на ближайшем суку…» Повешение. Подлая позорная смерть. Вот что по-настоящему страшно.
Эрна Кэдвен мотнула головой, скривилась от боли и сморгнула слезы. Значит, такова воля богов. В конце концов, за проваленное задание – за безнадежно проваленное задание, за окончательно потерянную графиню! – она заслуживает именно петли, и пусть уж лучше это сделают враги, чем свои же, перед строем, под скорбный барабанный бой и приспущенный от позора флаг.
«Дай мне силы промолчать, Локка. А там – пусть хоть вешают…»
Боги молчали. Все правильно. Ролфийским богам не слишком-то много дела есть до попавшихся в глупую ловушку побежденных.
Грэйн все еще пыталась забыть устройство капсюльного замка, когда дверь того погреба, в котором она, связанная, все это время лежала, скрипнула, и на пороге выросли двое… ну, явно не эсмондов и даже не тивов. Обычные мордовороты-смески самого подлого происхождения. И отчего-то сразу понятно стало, что никаких вопросов ей задавать не станут. Впрочем, если действительно повезет… может, просто забьют насмерть? Это была бы такая неожиданная, такая невероятная удача, что ролфи не посмела в нее поверить. И правильно не поверила, как оказалось.

В хозяйственной пристройке, где обреталась Джона, ближе к ночи стало прохладно, не так чтобы совсем холодно, но на низкой кушетке без постельного белья и подушки как-то неуютно. И когда бывшая пленница собралась наведаться к даме Рэйлем за пледом, то оказалось, что статус ее остался прежним. Запертая снаружи дверь, и охранник из храмовой стражи по другую ее сторону. По всей видимости, ключ повернули в замке, когда Джона плескалась в тазу, и выпускать пока не собирались.
«Занятно. И неспроста», – решила графиня, мрачно разглядывая в замочную скважину своего сторожа.
Парню не сиделось на стуле, он ерзал и нервно грыз сухарь.
Обретенное душевное равновесие Джойаны, этот хрупчайший сосуд, от нехороших предчувствий вмиг раскололось на множество мельчайших осколочков прямо на деревянный пол. Казалось, сделай хоть шаг по комнате, и порежешь ноги в кровь.
Спасенных от злодеев графинь снаружи не запирают, не принято это, в общем-то.
Слух у шуриа прекрасный, но еще лучше они воспринимают вибрацию, а по мелкому, едва уловимому дребезжанию стекла Джона поняла, что во двор въехала коляска, запряженная парой лошадей. Она быстро задула свечу, метнулась к окну, ловко вскарабкалась на подоконник и высунула голову в открытую форточку. Да так и застыла в классической позе человека, подслушавшего нечто, для чужих ушей не предназначенное, – зад оттопырен, рот открыт, глаза лезут из орбит. Жаль, нет рядом ваятеля, достойного увековечить леди Янамари для потомков.
– Где она?
Спутать этот голос с чьим-то другим невозможно. Ни здрасьте вам, ни до свидания, тив Удаз – человек занятой, он сразу взялся за дело.
– В подвале. Вас дожидались, – ответил его синхелмский коллега.
– Куда вы дели все, что нашлось при ролфийской шпионке?
– Пистолеты и ножи в караулке, а все остальное сложили в ящик и заперли на ключ, как и было приказано.
– А вещи графини?
– Какие вещи, ваше преподобие? Только одежда и больше ничего. Она в одних чулках была, даже без башмаков.
– Ни документов, ни писем, ни пакетов? – с нескрываемым подозрением полюбопытствовал Удаз.
– У ролфийки в пальто что-то зашито было…
– Но вы не смотрели?
– Никак нет. Как можно? Приказ же был!
Судя по тону, тив Рэйлем испугался подозрений сильнее, чем Джона своего будущего, а уж она разве только во всю глотку не вопила: «Великие Духи! Я пропала! Помогите! Спасите!»
Не мог, никак, никоим образом не мог янамарский тив оказаться в Синхелме, кроме как по заданию Эсмонд-Круга, а значит, явился он по душу Джоны, и вовсе не для того, чтобы вместе испить по чашечке кадфы со свежим рогаликом под невинный разговор о погоде. Все ясно как день белый – эсмонды решили, будто шуриа нашла архив своего бывшего соратника и решила сбежать из Синтафа на Ролэнси. Или лорд Конри дознался про компрометирующие документы и послал агентессу. И какие бы выводы ни сделали эсмонды из случившегося с леди Янамари, в любом случае, шурианский змеиный хвост вот-вот крепко и больно прижмут дверью.

Удаз Апэйн. Преподобный тив

Сначала он даже обрадовался – все получилось как нельзя более кстати. Не успел приехать в Синхелм, а ролфийская шпионка уже поймана. Значит, правильно все рассчитал. И что беглянки двигаются вдоль реки, чтобы как можно быстрее добраться до морского побережья, и что не обойдут город стороной, потому как от того места, где ролфийку потеряла магическая слежка (а кстати, по какой такой причине?), Синхелм единственное место, где можно разжиться едой.
Все очень хорошо складывалось – не придется кормить клопов в гостинице при храме, не надо будет терпеть снисходительность местного тива. А кроме того, быстроту и четкость исполнения приказа так высоко ценят в Эсмонд-Круге.
Убедившись, что тив Рэйлем уже распорядился запереть графиню, Удаз спустился в подвал и застал там весьма неприглядную картину. Двое дюжих стражей тешили себя маленькой местью: окунали голову ролфийки в ведро с колодезной водой. Сугубо ради развлечения в ожидании появления полномочного эсмондского легата, заранее заявленного как большого специалиста по ролфям.
– Что здесь происходит? – отчеканил тив Удаз.
Аж искры в разные стороны брызнули, как от удара кремнем по кресалу. Стражи тут же отпрянули, не забыв извлечь голову женщины из ведра.
– Наказываем злодейку. Она Горинга и Мэйлса застрелила.
Понятно. Калечить пленницу побоялись. Приказ был четкий: «Брать живьем», и за его нарушение эсмонды по головке не погладят. Насиловать… Может, и хотели, но тоже побоялись опережать события. Тив бросил пытливый взор на шпионку. М-да, грудь привлекательная, и бедра хороши, но такую вдвоем не удержишь. Слишком сильная, да к тому же в штанах. Стреляет хорошо, убила двух мужчин и не остановилась бы на достигнутом, если бы не предательский удар шуриа камнем сзади.
Мокрая по пояс ролфийка смотрела на тива волчицей исподлобья и скалила зубы в недоброй усмешке. Явно собралась молчать и героически принять смерть.
Ничего-ничего, и не таким развязывали языки.
– Вы, олухи, оказываете нашей… гостье честь, предавая ее священной казни через утопление. Так она прямиком отправится к Морайг. Верно, ролфи? – Удаз подмигнул девушке. – А нам ведь не нужно, чтобы кровожадная шпионка получила такую посмертную награду за все свои преступления против Синтафа?
Стражи многозначительно переглянулись. О как! Вот что значит большой специалист!
Самое приятное в магическом допросе – это обращение к Предвечному. Оно всегда приятно. Как будто припадаешь к прохладному источнику после целого дня скитаний по безводной местности. Пить и не напиться вдоволь. Журчащий речитатив охлаждает разгоряченные губы в жару и согревает в мороз, он слаще меда и пьянее вина, он пикантен как самый изысканный соус, он насыщает. И если даже такие крохи чуда слияния с Предвечным приносят столько блаженства и радости, то каково же эсмондам? В сердце снова впилась острая отравленная игла зависти, и тив скрипнул зубами, подавляя желание грубо выругаться в адрес родительницы. Проклятая ролфийская кровь!
Слава Предвечному, к этой женщине нет нужды даже прикасаться. Ее руки связаны за спиной, уши она закрыть не сможет. И хотя она не понимает ни единого слова из заклинания, но оно все равно подействует. Проникнет в мозг, подавит волю, снимет все запреты и внутренние установки. Ролфи забудет о правилах, она забудет о приличиях, о воспитании и морали. Безвольная, она сделает все, что попросишь, и расскажет даже о том, о чем успела позабыть. Все тайны до единой, начиная с невинных детских, заканчивая постыдно-интимными. Тив узнает, как эта девушка предпочитает заниматься любовью, о ком томится ее сердце, моет ли ноги перед сном и чешет ли в заднице. О, для Удаза Апэйна давно уже никакая женщина не являлась тайной и трепетным чудом из чудес. Самые нежные «цветочки» на поверку оказывались грязными похотливыми самками. Сучками!
Пропев-проговорив заклинание до конца, тив стал ждать, когда губы пленницы растянет блаженная счастливая улыбка, когда она начнет строить ему глазки и кокетничать со стражами, предлагая себя хуже подзаборной блудницы. Ждал, поглядывая на часы, терпеливо ждал, но ничего не происходило. Шпионка мрачно щурилась и молчала, плотно сжав распухшие губы. Время шло.
– Ну, что ты нам расскажешь? – спросил Удаз.
– Ничего. Но ты можешь еще раз не только спеть, но и сплясать, ублюдок, – не ответила, а выплюнула она.
За что тут же отхватила горячую оплеуху от одного из стражей. Просто так, чтобы не распускала язык. А тив оцепенел от неожиданности.
Этого просто быть не может! Магия не подействовала? Почему?
Взгляд его упал на клейменное волчьей головой плечо девушки.
– Завяжите ей руку. Немедленно!
Чтобы Сила Предвечного разбилась о языческое колдовство ролфи, как волна о волнорез?
Шпионка засмеялась, видя его растерянность.
– Если понадобится, я срежу клеймо вместе с кожей и мясом, – пригрозил дознаватель.
Она плюнула. Слюна и кровь потекли по подбородку. И теперь страж вложил в ответный удар больше силы – врезал так, что едва голова не отвалилась.
– Ну надо же… – сплюнув выбитый зуб, прохрипела девушка. – Мало того что ублюдок-полукровка, так еще и дурак… Что, настоящие эсмонды закончились, раз уже бракованных посылают?.. Сила не в знаке, смесок, сила в верности, но не для ублюдков вроде тебя…
Вряд ли ролфи знала, что ее удар пришелся тиву ниже пояса. По самому болезненному месту – по происхождению. Она-то не ведала, а вот стражи сразу поняли, что к чему. И, не сговариваясь, одновременно ухмыльнулись. Конечно, они догадались, что легат – не чистокровный диллайн и не эсмонд, а так… нечто промежуточное, ни рыба, ни птица, ни зверь.
Надо было срочно спасать репутацию. Срочнее не придумаешь.
– Ты мне не нужна, ролфи. Какой от тебя толк – ничего ты не знаешь такого, чего бы не знал я сам или в Эсмонд-Круге. Ты так бездарно попалась, что могу предположить – выкуп за тебя лорд Конри платить не будет. А для расспросов у меня графиня есть, – заявил Удаз, всеми возможными способами демонстрируя пренебрежение к пленнице.
Но никого он не убедил, даже толстых олухов-стражей. Те глядели на ролфийку разве только не с ужасом. В их нефритовых глазах открытым текстом читалось: «Колдунья! Она пересилила магию легата эсмондов!»
Какой там снасильничать, как, должно быть, надеялись сделать после допроса, они теперь и под угрозой пытки к девке не притронутся. Даже для обычной пытки. Колданет со злости, а у них мужское достоинство отсохнет.
А сам пытать ролфийку тив Удаз не хотел. И не умел, и не чувствовал в себе душевных сил для мучительства. Он никогда не марал рук палачеством, предпочитая чистые методы магического воздействия. Зачем, скажите, пытка нужна – вонь горелого мяса, вопли, потоки крови, – если допрашиваемый рассказывает чистую правду как на духу? И не от страха перед новой порцией боли, а из радости поделиться с ближним сокровенным. Еще и удовольствие получает, а стало быть, не врет ни единым словечком.
Привычка нужна к повседневной жестокости, а где ей взяться у человека духовного звания и самых естественных наклонностей?
Поэтому тив Удаз вздохнул, отряхнул руки от невидимой грязи и приказал:
– Повесить ее.
– Чего-чего?
– Отвести в лес и повесить. Запомните, для ролфи – это самая позорная казнь. А наша… гостья ее вполне заслужила.
Стражи послушно кивнули. Сразу видно – специалист.

Джона и Грэйн

Сейчас бы в самый раз пришлась помощь призрака деда-прадеда, но тот, крайне возмущенным ее предательством на поле боя, исчез в неизвестном направлении. Чем дольше духи убиенных остаются рядом с живыми, тем паче если эти живые – их родичи, тем самостоятельнее они становятся. Крепнут тонкие невидимые связи, и часть жизненной силы перетекает к бесплотному созданию, наделяя его собственной волей.
Бесполезно было звать: «Эйккен! Ты где? Отзовись!» – дух категорически отказывался являть себя.
Ну, значит, обойдемся без пращура.
Джона обследовала свою импровизированную тюрьму и пришла к неутешительному выводу, что единственный путь на волю пролегает через форточку. Тщедушность графини Янамари позволяла проделать этот трюк, но, если ты не акробатка, вылезти через небольшой проем очень сложно. Джона попробовала и так и эдак, потоптавшись на широком подоконнике. Вперед ногами не вышло. Для этого требовалась хоть какая-то опора и ноги подлиннее.
«Хорошо. Пойдем другим путем».
Предварительно заправив юбку в панталоны, чтобы не мешала, Джона протиснулась в форточку до пояса. И тут же оказалась перед непростой задачей – как теперь извлечь зад и ноги и при этом не сверзиться вниз головой? Падать невысоко, но наверняка жутко больно.
Так… так… Правой рукой держимся за отлив, левой рукой – за раму. Подтягиваем тело вперед и влево, упираемся задом в правый край форточного проема. Теперь – самое главное – удачно провиснуть на подколенном сгибе, не высадив ягодицами оконное стекло, а потом уцепиться обеими руками за раму и осторожно умостить спину на наличник.
Вечер был прохладным, дул северный, резкий ветер, но леди Янамари вся обливалась горячим потом.
Надо же! Получилось! Обычно в случае такой грандиозной победы над собой и обстоятельствами, когда никто не видел (это главное условие), Джона исполняла маленький победный танец в стиле шурианских предков, но сейчас у женщины от напряжения дрожал в теле каждый мускул. Не ожидала леди-шуриа от себя такой прыти, даже после всех приключений, которые выпали на их с Брандом долю в годы кровавых заговоров и переворотов. Однажды Джоне пришлось даже отстреливаться и потом всю ночь идти через лес пешком, но рядом всегда был муж – сильный и неунывающий.
Что бы сейчас сказал Бранд? Ничего, скорее всего, просто легонько потрепал бы за щеку и чмокнул в лоб.
Где-то неподалеку яростно забрехала собака. От неожиданного звука Джона вспомнила, что ее могут заметить, и присела на корточки. Все равно спрятаться больше негде. Росшие рядом кусты сирени еще не успели покрыться листочками… Надо было отдышаться и собраться с мыслями. В побеге ведь самое главное что? Цель. Куда, собственно, бежать, чтобы не поймали. В Янамари нельзя, там – дети. К Аластару тем более, там леди Лайд – нанимательница эрны Кэдвен. Конфедерация… Там есть доверенные люди, к тому же кое-какие средства вложены в торговые концессии. Но эсмонды дотянутся и туда, непременно дотянутся. Остается… Ролэнси! Кстати, Аластар в таком случае глубокомысленно заметил бы, что нельзя заранее предсказать, в какой момент друг превратится во врага и наоборот.
О, как же леди Джойана хотела бы немедленно очутиться на Островах, она уже почти любила лорда Конри, а уж про Священного Князя и говорить нечего. Благодетель и спаситель в одном своем лике – это же очевидно. Впрочем, все можно объяснить. Просто глупая ролфийская девка не сумела доходчиво обрисовать преимущества визита к своему владыке. Кроме прекрасных белоснежных кос, Вилдайр Эмрис может обеспечить леди Янамари должный уровень защиты от Эсмонд-Круга. Да! Во всем виновата эрна Кэдвен! Но, к сожалению, без нее у Джоны на Ролэнси дороги нет. Нельзя купить билет на корабль, идущий в Эйнсли.
«Нет, – рассудила Джойана. – Без девушки обойтись нельзя. Теперь не только я ей нужна, но и она мне. И еще неведомо, кто кому больше».
Сначала шуриа показалось, что кто-то идет прямо к ней, и она приготовилась бежать в сторону ворот, благо всегда бегала шустро – не всякий угонится.
«Выскользнула, значит. А теперь намерена улизнуть втихую, пока нашу Грэйн вешают? » – сурово молвил призрак.
«Нашу? Эк, он! Как вешают?! Где?! Когда?!»
«В лесок потащили недалече. Ничего от нее этот ублюдок диллайнский не добился и приказал вздернуть повыше ».
«Плохо как. Что же делать?» – Джона-то рассчитывала, что девушку повезут обратно в Санниву.
Дед был суров и настроен решительно: «А как предавала, так теперь и выручай! Чего смотришь? Бери пистоль и спасай девочку! »
Леди Янамари застыла с неимоверно глупым выражением лица, не в состоянии быстро сообразить, что бы ей такое предпринять, причем как можно быстрее, потому что время сейчас на вес золота.
«Чего ты глазами хлопаешь, дура? Ищи пистоли! Быстро! » – взревел призрак.
Оружие хранилось в караулке, и туда сначала надо было еще попасть незамеченной.
«Тогда помогай мне, Эйккен эрн Янэмарэйн! Я одна не справлюсь».
Отказываться дед-прадед не стал, а польза от него была ощутимая. Он не только подсказал Джоне, что в караульном помещении пусто, но и объяснил почему. Иначе шуриа ни за что не поверила бы.
«Эти олухи с птичьими мозгами все пошли смотреть на допрос ролфийской шпионки. Вот ведь лопухи! »
И ничего удивительного. В таком городке, как Синхелм, не так часто вообще что-то случается. Самое большее – пьяная драка с поджогом. А так, чтобы схватить настоящую ролфи-офицершу, да вызволить из плена всамделишную графиню, а потом еще и легат самого Благословенного Святого Тива изволил приехать – такого тут со времен Великого Раздора не приключалось. Весь городишко на ушах, поди, стоит.
Джона змейкой скользнула внутрь провонявшей мужским потом и ружейной смазкой караулки, быстро цапнула пояс с пистолетами, так и лежавший на столе, куда его швырнули храмовые стражи, и бросилась наутек. Не забыла она, правда, и про ножи. Пригодятся.
«Ага! Чует змеиный хвост – острые ножички нам еще понадобятся ».
«Пусть лучше волчий нос учует, куда повели нашу эрну! – огрызнулась Джона. – Нашу? Эрну? О, как!»
«Учует, учует, не сомневайся, внучка-правнучка , – фыркнул полупрозрачный призрак. – Ты смотри, не промажь из пистолей-то ».
Когда-то Бранд учил ее заряжать и стрелять, но особо длительной практики у Джойаны никогда не было. Она проверила шомполом ствол и, к радости своей, обнаружила, что вспоминать уроки покойного супруга не придется – пистолеты так и остались заряженными.
«Шевелись, Джони, шевелись. Они уже рядом совсем », – подгонял призрак.
И в самом деле, где-то впереди между деревьями шуриа увидела свет.
«Факел и ручной фонарь. Значит, палачей всего двое. А у меня два пистолета».

«Ублюдочный желтоглазый смесок, – билось в голове Грэйн. – Следы заметает, тварь. Падальщик. Стервятник. Ненавижу».
Перед глазами эрны Кэдвен все плыло и колыхалось, ее тошнило – то ли от воды, которой она нахлебалась… мало нахлебалась, мало! – то ли от черного ужаса, сдавившего горло так, словно удавку уже накинули и затянули. Что стоило ублюдку появиться хоть на пяток минут позже? Она ведь уже почти смогла, почти сумела преодолеть паническое сопротивление собственного, отчаянно желающего жить и дышать тела, уже вдохнула пару раз горькие слезы Морайг, почти шагнула навстречу ее соленым объятиям…
Боги… если бы ей хотя бы ноги развязали, проклятие, Грэйн попыталась бы заставить неумелых палачей убить ее по-другому! Но те, трепещущие перед недоучкой-смеском, предпочли исполнить все в точности и попросту волокли ее, ухватив за локти. Ни малейшей возможности умереть с честью. Ублюдочный смесок знал, хорошо знал… Будь проклят. Будь прокляты все диллайн. Пусть Вилдайр Эмрис сметет их, выжжет, раздавит, ни единого не оставив на расплод!
«Улыбнись моему князю, Локка. Храни его, Морайг. Подарите ему улыбку воинской удачи, избавьте от сомнений и жалости! Только о том прошу… Отвернитесь от меня, боги».
И боги отвернулись.

Джойана ступала осторожно, больше всего переживая, что под ногой хрустнет ветка и вся затея пойдет прахом.
«Ты только не думай, Джони, ты сразу стреляй. В спину стреляй, пока не успели очухаться. Потому что если не ты их порешишь, то они – тебя », – подзуживал дед-прадед.
«Знаю! Заткнись! Ты мешаешь… сосредоточиться… Ой-ой!»
Было от чего всполошиться – Грэйн, с руками, связанными за спиной, уже дергалась в петле, а два здоровенных мужика в серых кафтанах деловито тянули за другой конец веревки, переброшенной через ветку. И так как неизвестно, как давно ролфийкины ноги оторвались от земли, то медлить было нельзя.
«Не нужно сосредотачиваться! Стреляй! Стреляй, Джоэйн, стреляй! »
Вдохновляемая кровожадным предком, шуриа нажала на спусковой крючок, метя в ближнего к ней стража. И так как стреляла она почти в упор, то не промазала. Мужчина упал, разжав руки. Когда следующий выстрел сразил наповал второго палача, веревка ослабла и Грэйн, шлепнувшись оземь, так и осталась лежать недвижимой.
– Ой-ой-ой! – взвизгнула Джона и бросилась к ролфийке. – Нет-нет-нет… Грэйн, Грэйн, Грэйн… Стой-стой! Держись, эрна. Не умирай… Ты мне теперь нужна… У тебя очень сильная шея, эрна Кэдвен, несмотря на то что ты – женщина. Но ты не только женщина, ты – офицер… Так что не смей умирать, не выполнив приказ… Лорд Конри будет в ярости… Вилдайр… Священный Князь достанет тебя из Чертогов Оддэйна и накажет…
Не важно, слышала ролфийка или нет слова Джоны, но умирать она отказалась категорически. Едва леди Янамари стащила с ее шеи петлю, как та закашлялась, засипела, из глаз брызнули слезы и начались рвотные позывы. Все правильно, и ничего странного – когда тебя вешают, приятного мало. И, разумеется, это очень больно. Но добрая шуриа быстренько разрежет веревки на руках и ногах и постарается перевернуть эрну на живот, чтобы та не захлебнулась собственной рвотой.
«У доброй шуриа получится, обязательно получится, несмотря… на изрядный вес ролфийского офицера, не осмелившегося нарушить приказ командира. Добрая шуриа постарается… И добрая ролфи освободит свой желудок от всего лишнего…»
Никогда прежде вид блюющей женщины не доставлял Джоне такой радости. Если эрна в силах стоять на четвереньках, значит, уже точно не умрет. Прекрасно! Добрая шуриа довольна, очень-очень, правда-правда.
А то, что эрна Кэдвен смотрит на нее расширенными от ужаса и недоверия глазами, так это от волнения. Не каждый день ради нее синтафские графини убивают сразу двух храмовых стражей. Или нет?
– Ты как себя чувствуешь, эрна? Ты живая? Тебе больно?
Джона требовательно и одновременно жалобно теребила ролфи за плечо. Не нравился ей этот заполошный взгляд и то, как девушка попятилась, пытаясь вырваться из цепких пальчиков графини.
– Боги… И тут шуриа… Нет… Везде шуриа… – прохрипела она и зажмурилась.
В ушах все еще свистело и грохотало, так что Грэйн и не слышала толком, что там лепечет эта шуриа… Шуриа! Нет! От жуткой догадки ролфи взвыла бы, если б смогла выдавить из раздираемого болью и кашлем горла хоть еще словечко. Так вот в чем заключается позор и необратимость этой подлой казни! Там, за гранью жизни, ролфи-висельника поджидают шуриа! Сплошные шуриа, о боги… С зажмуренными глазами было еще хуже. Вспыхивающие во мраке цветные круги и тошнотворное мельтешение под аккомпанемент графининых причитаний – тут и несгибаемого героя вроде Удэйна-Завоевателя вывернет наизнанку.
Каждый вдох проталкивался в глотку так, словно Грэйн пыталась проглотить стального «ежа», каких рассыпают на пути наступающей конницы. Но… она дышит! Оддэйн и Свора его! Дышит!
Все еще не смея до конца поверить в это, эрна Кэдвен попробовала свести разбегающийся взгляд вместе, на бледном пятне, плясавшем перед глазами. Снизу у пятна обнаружилась открывающаяся дырка рта, а сверху – две моргающие дырки глаз. Так это все-таки лицо! Значит, она действительно жива… И в самом деле – разве мертвым бывает больно? Боль означает жизнь, и дыхание – тоже жизнь, и даже шуриа рядом – это тоже несомненный признак того, что Грэйн все-таки не шагнула в небытие. Неужто Локка или Морайг все-таки услышали?
Девушка открыла красные, с полопавшимися капиллярами глаза и снова изо всех сил зажмурилась. Словно не ожидала увидеть рядом Джону и не была ей рада.
«Что возьмешь с неблагодарных ролфи?»
«А за что тебя благодарить? За то, что по башке стукнула? »
«Конечно! Пускай бы она застрелила еще двоих, и тогда ее бы вздернули еще до приезда тива Удаза. По личной инициативе, так сказать».
«А то, что ты застрелила двух человек, – не считается? Тебе – можно? » – парировал предок.
Грэйн продолжала кашлять.
Чувствовала себя ролфи рыбой, сорвавшейся с крючка. И больше всего на свете – не считая глотка воды! – ей хотелось бы повалиться на бок и полежать так хоть немножко, хоть чуть-чуть… Но быть живой ролфи – значит быть ролфи, по-прежнему ведомой приказом и долгом. Шуриа здесь, рядом – но враги остались там, за спиной.
– Горло сильно болит? – участливо спросила Джона.
– Хр-р… – просипела Грэйн, все-таки давая волю мгновенной слабости. – Д-ха-а… Локка, ну и подлая же смерть…
Грязная, подлая – ничего не может быть хуже петли, ничего позорней! Разве что – попасться еще раз. Поверить в спасение, расслабиться, оставить живых врагов позади себя, тварей, что вновь возьмут след – и не упустят их на этот раз.
«Надо встать, – подумала Грэйн. – Локке нужна жертва, а нам – фора».
Ролфи моргнула раз, другой, заставляя себя думать, непременно думать! – и постепенно мир вокруг стал обретать необходимую резкость. Даже преувеличенную отчасти. Тем лучше. Задержать погоню. Отвлечь. Решено! Смесок все хорошо придумал, только вот в следующий раз пусть вешает пойманных ролфиек лично, а не перепоручает это своим холопам. А уж теперь дело Грэйн – позаботиться, чтоб следующего раза не было.
Ролфи попыталась прочистить горло, но вышло плохо. Вместо нормальной речи получилось какое-то гавканье. Но это же пройдет потом, верно?
Другая девушка до самого утра лежала бы пластом и стонала, но Грэйн снова рвалась в бой. Бешеная натура детей Хелы искала выхода.
– Ты. Давай пистолеты, – внезапно приказала эрна, глядя в упор на Джойану.
Ее глаза светились изнутри зеленым призрачным светом. Ролфи попыталась рычать, но у нее из горла шел только жуткий сип.
– Ты идти можешь?
Эрна преспокойно пропустила вопрос мимо ушей:
– Пистолеты. Давай их сюда.
Что-то не похоже, чтобы она испытывала прилив благодарности к своей спасительнице. Вот и делай людям добро – вытаскивай их из петли.
«Предательнице, а не спасительнице ».
Вредный призрак не упустил шанса вставить словцо.
А вдруг бешеная  сейчас пристрелит виновницу всех своих злоключений?
– А зачем? – пролепетала Джона. – Они же разряжены.
– Дура ты, – нетерпеливо фыркнула ролфийка. – Зарядить все равно не сможешь. Замок другой, новый. Дай сюда. Патроны взяла?
– Я весь пояс взяла. Ножи. И патронную сумку, – с нескрываемой гордостью за себя и свою догадливость заявила шуриа и протянула Грэйн свою добычу из караулки.
Ролфи, прищурившись, смерила Джону тяжелым взглядом и вдруг сунула ей один из пистолетов обратно в руки:
– На! Стрелять будешь ты.
Джона озадаченно посмотрела на смертельную игрушку. Новомодный, капсюльный, вроде того образца, который показывал ей Аластар. В Синтафе таких сейчас по пальцам пересчитать, и все они в Эскизаре.
– Я училась из кремневого…
– Значит, учись заново.
И, собственно, наука оказалась несложной. Действий для заряжения нужно ровно вдвое меньше, чем прежде. Зарядной-то полки нет.
«Все-таки капсюль лучше. Прав был Аластар».
«Хитрый диллайнский слеток и тут успел подсуетиться », – шипел над ухом дед-прадед.
Но Джона его не слушала, внимательно следя за ролфийкиными манипуляциями с оружием и в точности повторяя за ней.
Нет, все-таки в светской даме, заряжающей, прикусив от старания губу, пистолет непривычной системы, есть что-то завораживающее. Грэйн никогда не замечала за собой наставнических талантов – видит Локка, всегда проще самой сделать, чем кого-то научить! – но шуриа проявила неожиданную понятливость. Впрочем, скорее всего, кто-то уже научил леди Янэмарэйн обращаться с кремневыми пистолетами, хорошо так научил, так что с гораздо менее сложным процессом зарядки капсюльного Джоэйн справилась. А может, и впрямь талант. Что ж, тем лучше. Значит, в случае чего можно хотя бы надеяться, что шуриа сумеет и перезарядить оружие. Патроны были наперечет, но самой Грэйн, в общем-то, пистолет нужен скорее для самоуспокоения, чем для боя. Так что выдавим похвалу для примерной ученицы – и в путь.
– Готово! – доложила Джона.
– Годится. Так, осталось еще три патрона. Сумку береги. Скейн-даг бери себе. На время. Потеряешь – загрызу.
А чтоб графинька не расслаблялась и не уверовала во вдруг проснувшееся в Грэйн благодушие, ролфи предупреждающе оскалила зубы. После подвала, тива и его подручных двух клыков эрна Кэдвен лишилась, но это ничего… милостью Морайг зубы у волчьего племени на протяжении жизни и так периодически меняются, а взамен выбитого клыка обязательно вырастет новый – был бы здоровый корень.
«Эрна Кэдвен, а ты уверена, что твоя шея настолько крепка, что выдержит еще одно приключение?» – подумала леди Янамари и спросила:
– Куда это ты собралась?
Призрак злобно хихикал.
«Какая-то она подозрительная, эта ролфи, что-то она задумала. Нет, ну что они за люди такие?»
Грэйн ответила сухо:
– Отправлю желтоглазого смеска на свидание с мамой-Локкой. А ты ступай сейчас налево, до реки. Перейдешь на ту сторону. Пойдешь вниз по течению. Я догоню. Скоро.
– Ты с ума сошла, ролфи? Тоже придумала время и место для мести!
И все-таки хотя бы частично ублюдочный полукровка тив своего добился. В том смысле, что нечто ролфийское вынутая из петли Грэйн, похоже, утратила. Терпение. С чем сейчас у ролфи действительно было плохо, так это с терпением. Да и времени нет объяснять этой дурочке смысл затеи эрны Кэдвен. И говорить все еще непросто. К тому же… Грэйн наконец-то сообразила и поморщилась – шуриа ведь судит по себе! Небось уже и убедила себя в том, что, напав на ролфи сзади, оказала той величайшую услугу!
«Ненавижу шуриа, – подумала девушка. – Но диллайн ненавижу больше. Да».
Но все-таки, хоть и очень кратко, ролфи попробовала объяснить свои планы. Вдруг поймет?
– Какая месть, боги… Это ты у нас своевременная мстительница, – возможность съязвить – это же тоже признак жизни, разве нет? Вот Грэйн и не удержалась, рассчитывая, что графиня поймет намек и не станет распространяться на тему пленений и удавок. – Хватятся этих, спустят собак – не уйдем мы. Надо отвлечь. Я больше за спиной живого врага не оставлю, – и еще один намек, уже гораздо более откровенный. Если уж и теперь не догадается, значит, действительно дура.
Ролфи потянула ноздрями воздух. Солнце за день успело высушить не только лес, но и наверняка бревенчатые стены храмового комплекса.
– Ветерок… погода сухая. Хорошо займется.
«Ой-ой! Что-то глаза у нее нехорошо заблестели!» – испугалась графиня.
Хотя, что скрывать, определенная доля истины в словах ролфи имелась.
В таких вопросах, как расчет форы для беглецов, Джона за годы своего бурного брака весьма поднаторела.
Наверняка леди Янамари уже хватились и обнаружили пропажу пистолетов. У тивов под рукой только один стражник – тот самый парень, который стерег и не устерег Джону. Даму Рэйлем в счет можно не брать. Втроем они ничего не смогут сделать. Пока не смогут. Нужно время, чтобы поднять из постелей полицмейстера и его людей и организовать погоню. Тив Удаз, конечно, знаком с леди Алэйей больше, чем синхелмский тив, но и ему в голову не придет, что Джона отправилась спасать ролфийку. Она же ее совсем недавно предала. Никакой логики, с точки зрения диллайн.
К тому же что стоит поймать одинокую женщину, бредущую по лесу. Далеко в туфельках убежишь? Много сделаешь без единой монетки денег? Да она сама заблудится!
Тив Удаз, конечно, расстроен и зол, но он не станет никуда торопиться. И паниковать тоже не станет. Такая он хладнокровная сволочь.
И все же рискованно, ой как рискованно. Бранд бы не одобрил.
Джона попыталась объяснить своей… Как бы теперь назвать эрну? Соратница?
«Сообщница! » – хмыкнул дух.
Он стоял рядом, прислонясь плечом к дереву, и насмешливо наблюдал за дамами. Вроде как он выше всего этого балагана. Разбирайтесь, барышни, сами.
Так вот леди Янамари честно, как настоящая сообщница, старалась объяснить Грэйн все возможные риски:
– С твоим везением и удачей рассчитывать не на что. Может быть, не надо устраивать поджог?
« Ты бы уж молчала, коварная шуриа. Еще суток не прошло, как ты ей по башке стукнула. Забыла?»  
«Она меня тоже по голове ударила. В Санниве. Забыл?»
Вот же поганая гадина! Грэйн вдохнула и выдохнула, призывая богов все-таки даровать ей столь необходимое терпение. Да как змея смеет сомневаться в ролфийской удаче?! Ведь невезение у эрны Кэдвен начинается, только когда эта паразитка оказывается на воле! Так, может… может, и пусть ее? Пусть убирается, куда хочет? Ролфи стиснула зубы, и челюсть отозвалась болью, некстати напомнив о последствиях беспечной доверчивости. Локка, ведь все так хорошо было! Из пятерых подстрелить двоих, да еще оба пистолета были заряжены, а последнему хватило бы и скейна… Если б эта тварь не вмешалась тогда…
Но если б тварь не вмешалась теперь, все проблемы эрны Кэдвен уже сами собой разрешились бы. Вот только способ ее не устраивал. И змея, похоже, ждет теперь благодарности!
– С моей удачей все в порядке, особенно когда шурий рядом нет. – «И если ты, дрянь, не понимаешь намеков, я объясню тебе все вслух. Когда снова научусь говорить». – У тебя есть нож и пистолет. Хочешь – жди меня, хочешь, беги. Что мне устраивать, я сама решу.
И, кстати сказать, откуда эта шуриа вообще здесь взялась – да так вовремя? А? Вот уж что непременно надо будет выяснить, как только появится время и возможность. И уж Грэйн выяснит, дайте только срок. А что? Вполне в духе диллайн такой изысканный расклад – тут тебе и классическая «пытка надеждой», и непроизвольно возникающее доверие к «спасительнице»… Один только недостаток у такого красивого плана – кто станет доверять такой «спасительнице», которая сперва засовывает тебя в петлю, а потом из нее вытаскивает? А вдруг у шуриа теперь это вообще в привычку войдет? Сдадим Грэйн – спасем Грэйн – снова сдадим… Забавная игра получается, нет?
– Если решишь идти дальше со мной, обыщи этих. Мы остались без денег и припасов.
Ролфи нестерпимо хотелось добавить – «по твоей милости, гадина», но она сдержалась. Может, даже и лучше, если шуриа сейчас сбежит. Тогда у Грэйн точно не будет перед ней никаких обязательств вроде тех, что связывают спасенного и спасителя, никаких границ благородства, не позволяющих нападать со спины. Отплатить графине той же монетой… а неплохо бы, неплохо…
Но сперва – диллайн. Не только по необходимости, но и – да! – ради мести тоже! Выжечь этот курятник дотла, пока враг еще не собрался с силами и не устроил настоящую облаву на беглянку-графиню и висельницу-ролфи.
Встать оказалось непросто. Еще сложнее – идти. Но надо, значит, надо. Ничто так не утоляет жажду мести, как кровь врага, и нет запаха приятней, чем смрад от горящей плоти врага, и нет зрелища радостней, чем пылающее гнездо врага… Вот и порадуем себя и богов. Локка получит жертву, а Грэйн – фору во времени и удовлетворение.
Эрну Кэдвен повело в сторону, но она ухватилась за подвернувшееся дерево и на ногах устояла.
И воды добыть. Хотя бы глоток. О пулях, порохе и золоте мечтать уже не приходилось, но вода… Уж на такую малость боги могут и расщедриться!
Обернувшись, Грэйн увидела, что графиня неумело, но весьма деловито обшаривает тела неудавшихся палачей. Ролфи ухмыльнулась. Хор-рошая шур-риа, послушная… Вот всегда бы так, цены бы леди Янэмарэйн не было!

Наверное, и вправду нужно побывать одной ногой за гранью, чтоб почувствовать теперь жизнь так пряно и остро, как никогда прежде. Едва лишь раздражающее присутствие шуриа превратилось в нечто вроде тоненького позвякивания невидимого бубенчика где-то за левым ухом (а узы разделенной жизни оказались не просто легендой… жаль, жаль…), как Грэйн сумела вдохнуть уже полной грудью. Ролфи на самом деле двужильные. Это потом придет время расплачиваться за нынешний прилив сил, а пока… Немножко побили, немножко притопили, немножко повесили. Очень старались, но дело до конца не довели. Это они зря, видит Локка, зря. Будет тиву… как бишь его?.. вперед наука… Грэйн поняла, что повторяется – дурной признак! – и решительно отбросила сладкие дурманящие мысли о диллайнском горле. Оставшихся в пасти клыков вполне хватило бы, чтоб его перегрызть. Вполне, вполне бы хватило… Но нельзя. Диллайн отправятся к своей преданной ими же матери-Локке, прямиком в ее горячие объятия, а задача Грэйн – позаботиться, чтоб они не потерялись по дороге – и ни один не уклонился от встречи!
Обратный путь с импровизированной виселицы несостоявшейся повешенной показался совсем коротким. Эрна Кэдвен и сама не заметила, что ноги больше не подкашиваются, тело повинуется и даже горло – пока! – почти не болит. Темноты тоже не было – ночь оказалась словно бы соткана из всех оттенков серого, а след, по которому устремлялась ролфи, как будто светился. Сквозь переплетение ветвей над головой подмигнула тоненьким золотым серпиком Локка, словно подбадривая – вперед, вперед! В общем-то, Грэйн не было нужды науськивать, она и так знала, что время дорого.
А! Вот и храмовый забор, а за забором…
Ролфи приникла к смолистым еловым доскам, резко и пряно пахнущим, истекающим липкими «слезами» сока – видно, по весне местный тив решил обновить ограду. Вовремя, вовремя… Прислушалась. За забором было подозрительно тихо. То ли еще не хватились стражников и беглой графини, то ли уже разбежались ловить. Хотя… А кто будет ловить-то? Из помощников тива в живых совместными усилиями ролфи и шуриа остался только один, да сам тив – и неведомо, каков из него боец. Прибавить к ним тива-смеска, который уже успел продемонстрировать нелюбовь пачкать нежные лапки грязной работой вроде пыток или повешения. Трое. Неплохой расклад. Впрочем, желтоглазый совиный ублюдок не сам же правил коляской, так что есть еще и кучер, может, и слуга… Хорошо, пусть пятеро. Грэйн беззвучно оскалилась. Во дворе коротко тявкнула диллайнская шавка, звякнула цепь, а потом… Верно, порыв ветра подхватил запах ролфи, и тонкая струйка его коснулась носа мохнатого сторожа. Но вместо того чтоб залаять, собака заскулила, а потом и взвыла, жалобно, захлебываясь, словно по покойнику.
Грэйн сгорбилась и, легко и упруго ступая, пробежала вдоль забора, ища ворота. Тело ее пело от предвкушения, ноздри подрагивали. Сейчас, сейчас… А ворота-то распахнуты, да еще и наружу, настежь! Не-пре-дусмотри-тель-но… оч-чень. Невидимая в густом предрассветном мраке, ролфи быстро заглянула внутрь. Пространство внутри ограды освещал одинокий фонарь, видно, забытый кем-то прямо посреди двора. И никого. Только узкая полоска света из-за приоткрытой двери в какую-то пристройку, откуда даже на таком расстоянии до ролфийского носа долетал запах ружейного масла, металла и пороха. Прячась обратно в тень от ворот, Грэйн ухмыльнулась. Темно – это не беда, сейчас подсветим. Ролфи коснулась кончиками пальцев воротных петель. Свежее масло. Хорошо! А теперь, для проверки, чуть толкнуть створку… Она подалась неожиданно легко и бесшумно. Не теряя больше времени, эрна, как могла быстро, затворила ворота, метнулась в поисках подходящей подпорки – и наткнулась на почти целый штабель досок, должно быть, предназначенных для продолжения ремонта. Обдирая ладони, Грэйн вытянула одну, но потом усмотрела нечто получше. Брус, отличный, крепкий. То, что нужно, если хочешь подпереть что-нибудь снаружи. Например, отрезать кому-нибудь путь к возможному спасению. Воистину, милость Локки – большей и желать нельзя.
Стараясь дышать как можно тише, ролфи подтащила брус и хорошенько уперла его в землю одним концом, а другим – приставила к створкам. Подергала для проверки. Ну что ж, так с ходу и не распахнешь, а дальше – огонь и дым сделают свое дело. А теперь начнем.
Грэйн взобралась на так кстати подвернувшийся штабель, подтянулась на руках – и залезла на верх забора. Спуститься оказалось гораздо проще – ролфи не стала мудрить и спрыгнула вниз.
Темно. Тихо. Даже собака, поскулив напоследок, заткнулась. Ролфи, держась в тени, быстро оббежала двор, достигла той двери, откуда шел свет, и заглянула в щелку.
То ли караулка, то ли оружейная, не поймешь. Чуть чадящая свеча освещала довольно-таки тесное помещение, весьма скудно обставленное: грубый стол, две лавки, лари и оружейные стойки по стенам. У одного из ларей спиной к Грэйн склонился какой-то человек в долгополом темном кафтане и сосредоточенно там рылся, не поднимая головы. А неподалеку, практически на расстоянии вытянутой руки, скучал без дела прислоненный к стене мушкет с примкнутым штыком…
Штыковому бою эрну Кэдвен никогда всерьез не учили, но ведь для того, чтоб одним прыжком подскочить к оружию, схватить его и со всей силы врезать прикладом прямо промеж расширившихся от ужаса глаз диллайнского тива – нет, не смесок, другой! Жаль! – много ума не надо. Крикнуть он не успел. Он больше вообще ничего не успел – и не успеет никогда. С полутора локтями отточенной стали трехгранного штыка в животе уже никого не позовешь и никуда не побежишь. Пришпилив совиного жреца к полу, как бабочку, Грэйн с похвальной предусмотрительностью быстро резанула его по горлу, радуясь появляющейся сноровке в таких делах. Сожалений и угрызений она не испытывала, равно как и жалости. То, что она проделала – и только собиралась проделать, вполне укладывалось в представления Грэйн о мире и войне. Солдату не положено рассуждать, за него найдется, кому подумать. Война – это пир огня и крови, как раз то, что по нраву богам. От мести и войны всегда страдают невинные, но раз боги допускают и благословляют месть и войну, следовательно, невиновных нет. Синхелмский тив лично не приказывал повесить ролфийку, однако он и не помешал своему коллеге это сделать. И раз невозможно дотянуться до желтоглазого ублюдка Удаза – о, вот и вспомнилось его имя! – пусть расплачивается другой ублюдок. Тоже желтоглазый.
Она быстро обшарила скрючившегося на полу тива, но ничего полезного не нашла: ни золота, ни ключей. Терять время дальше не имело смысла, а вот поживиться трофеями… Ролфи окинула скептическим взглядом караульную. Арсенал изобилием не радовал – пожалуй, мушкет был тут единственной единицей оружия, достойной быть изъятой в качестве трофея. И то в основном потому, что на длинном штыке будет удобно потом что-нибудь зажарить. Впрочем, Грэйн деловито нагрузила подвернувшийся мешок (патронных сумок тут у них не водилось, не армия же все-таки) стопкой каких-то бумажек – пригодятся для сворачивания патронов, мешочком с пулями и парочкой пороховниц, а заодно прихватила и немного ветоши и масла, чтоб потом на досуге как следует почистить оружие. Сняла с мушкета штык и заткнула его сзади за пояс, а само ружье повесила через плечо. После чего откупорила маленький бочонок с порохом и насыпала тонкую черную «дорожку» от ларей до порога. Пришла пора как следует осветить эту ночь. Грэйн ухмыльнулась, аккуратно сняла со стола свечку и подожгла конец «дорожки». После чего плотно притворила за собой дверь – и опрометью рванула к темной громаде диллайнского храма, не забыв, впрочем, прихватить с собой благословенный бочонок. Деревянная совиная молельня, полная ткани, перьев, благовонных масел, бумаги и воска, тоже должна неплохо заняться!
Импровизированный «запал» в караулке еще не успел догореть, а ролфи уже проделала примерно ту же операцию с резными дверьми храма, с той лишь разницей, что вламываться в молельню она не стала, ограничилась выбиванием стекла, чтоб забросить внутрь ополовиненный бочонок. Вот и мушкет пригодился! Кремневый замок щелкнул и выбил сноп искр, порох вспыхнул, Грэйн отскочила, опалив себе брови. Теперь конюшня! Сено, солома… тоже хорошо будет гореть!
За спиной у ролфи громыхнуло. Ага, это в караулке! Еще один глухой хлопок – а это уже бочонок! Из разбитого окна и из-под двери молельни потянуло дымком, а караулка уже вовсю горела. В окнах тивского дома замельтешили тени, кто-то забегал, закричал… Грэйн оскалилась. Пожар в курятнике – что может быть слаще? Дух разрушения овладел ролфи окончательно, вымыв из сознания солено-пряной волной последние остатки тонкой пленки цивилизованности. Конюшню поджигала уже не эрна Кэдвен. Волчица из своры Оддэйна, прокопченная в дыму и опаленная пламенем, бешено хохотала на пожарище. У нее не было имени, ничего не было – только запах крови и дыма, застивший все…
Они выбегали из дома заполошно мечущейся стайкой – какие-то женщины, пара слуг, парень в кафтане стражника. Голодная волчица в облике Грэйн разочарованно зарычала – желтоглазого не было! А эти… оставить их Локке! Пусть преданная и покинутая мать диллайн решает, что уготовано ее детям – прийти ли в ее объятия или выскользнуть… на этот раз. Грэйн моргнула – и вернулась в себя. Бешенство схлынуло, удовлетворенное. В городке зазвонил пожарный набат. Пора заканчивать.
Дочь Морайг сделала, что хотела, и отомстила, кому смогла. И довольно с них! Ветер подхватит искры и погонит пожар к ближним домам, если Локка того пожелает, а уж там… Как бы то ни было, но в ближайшее время синхелмцам будет не до поисков и облав.
Ролфи не отказала себе уже в чисто рассудочном, хоть и рискованном, удовольствии – выскочила чуть ли не в центр двора и приветствовала совиных охвостков торжествующим рычанием. Пусть хорошенько рассмотрят ту, что вернулась из-за порога смерти ради огненной мести. Пусть испугаются навсегда. И запомнят, как следует запомнят, что ролфи никогда и никому ничего не прощают.
А потом метнулась во все еще темный закуток между двумя пристройками, в два прыжка преодолела забор – и была такова.

Был ли Эйккен эрн-Янэмарэйн и при жизни болтлив, об этом можно только догадываться, но после нескольких столетий неупокоенности в посмертии он не желал молчать принципиально. И пока собирались трофеи…
«Пока ты мародерствовала на трупах, змея-стервятница.. .»
«Пока я делала все, чтобы нам с эрной Кэдвен не сдохнуть по дороге к побережью», – в который раз поправила насмехающегося призрака Джона.
Словом, дух предка отравлял графине Янамари скромные радости мародерства. С точки зрения шуриа, ничего постыдного в ее поступке не имелось. Врагов она убила своей рукой, все их имущество по законам войны принадлежало ей, а мертвым деньги, табак и огниво не нужны. Покойники вообще весьма непритязательны и довольствуются малым – достойным погребением в традициях своей веры.
«А эти , – дед кивнул на мертвецов и опасливо спросил: – Эти-то за нами случайно не увяжутся? »
«Не должны».
За «своих» стражей Джона не переживала. Если забыть о месте их службы, а судить лишь по внешности, то эти двое только на четверть диллайн, а значит, как все остальные синтафцы-полукровки, они исповедовали веру в Предвечного. Скоро их тела подберут, должным образом омоют, прочитают молитвы-заклинания, и, когда настанет срок, души несостоявшихся палачей скользнут в ладони Предвечного.
Но смотреть, как духи выйдут из тел, Джоне не хотелось. Не слишком приятное зрелище. Даже для шуриа. Тем более для шуриа.
Поэтому, подвязав повыше подол платья и спрятав глубже в патронную сумку военную добычу, она пошла в том направлении, которое указала эрна Кэдвен. Призрак безропотно полетел следом.
«Может, все-таки присмотришь за ролфийкой?»
«Я за тобой присмотрю , – гораздо миролюбивее ответил дед-прадед. – Скоро рассвет. А ты совсем одна… »
Намеки Джойана понимала. Скоро рассвет, а вместе с ним и Порог, который еще предстоит перешагнуть, чтобы проснуться в новом дне живой. И никогда не знаешь, насколько высок он окажется. Донджета – хорошо, но совсем не гарантия.
Джона давно уже привыкла к пьянящему чувству неизвестности, но каждый раз миг прощания выходил таким болезненно-сладостным. И ночной воздух, и прохладный ветер, и прелый запах прошлогодних листьев, и любой камушек или веточка под ногами – как же они прекрасны. Они могут стать последним, что видит и чувствует шуриа, и они лучшее, что у нее сейчас есть.
«Ты похожа на ребенка, насобиравшего ярких камушков на морском берегу. Они блестят и кажутся ему сокровищами, а ведь на самом деле они всего лишь галька ».
Великие Духи! Неужели он сожалеет?
«И что из того? Пока они, мокрые и блестящие, отражаются в глазах ребенка – они и есть сокровища. Дитя видит красоту, не станет его, исчезнет и сама красота».
Но кое в чем предок прав. Острейшее предчувствие скорой потери заставляет шуриа восхищаться каждым вздохом, трепетать от восторга, но каким же серым и беспросветным кажется мир потом, поутру. Хоть волком вой от тоски. Но человек такая крепкая скотина, он привыкает ко всему, хоть к галерному веслу, хоть к внезапной смерти.
Проклятие… Понимай как угодно, но разве в самом слове не сокрыт его смысл? Разве проклинающий своими словами не прокладывает жертве дорогу в беспросветную тьму, из которой нет выхода? Разве оно не суровая клятва, данная однажды и неукоснительно соблюдаемая всеми – богами, людьми, духами? И если клятвы могут быть расторгнуты лишь с согласия всех сторон, то… Додумывать дальше леди Янамари не решилась.
Собственно, марш через ночной лес не прошел для Джоны даром: боты промокли насквозь, чулки порвались, и вся затея с бегством на Ролэнси в компании с бешеной ролфи уже не казалась удачной идеей. Пять сребрушек, найденных в карманах покойников, погоды беглянкам не сделают. Придется выкручиваться.
К тому же не следует забывать о последствиях пожара, учиняемого эрной в Синхелме. Ох, зря она не отговорила ролфийку от смертоубийства, очень зря. Впрочем, разве бешеная  способна прислушаться к голосу проклятой ?
Для того чтобы хоть как-то умиротворить эрну Кэдвен, Джона взяла с собой кисет одного из убиенных. Девушка покурит, успокоит нервы, а там, глядишь, и подобреет настолько, чтобы внимать голосу разума. Право же, нет нужды тешить себя иллюзиями, будто героическое спасение из петли перевесит в глазах ролфи удар камнем по затылку.
«И про свой змеиный хвост ты тоже еще наслушаешься вдоволь ».
Вот! И про змеиный хвост, и про змеиные замашки, и про всякие гадости, на которые горазды шуриа… Сейчас бы юркнуть под большой камень и затаиться. Чтобы сберечь этот самый, столь часто поминаемый хвост.
Джона устала, она шла почти всю ночь, ни разу не присев. А если учесть, что еще сутки назад она была полностью обездвижена ролфийскими рунами, то вряд ли стоило ждать от хрупкой маленькой женщины подвигов. Примерно так подумала леди Янамари и стала искать местечко для отдыха.
Единственная сухая кочка во всем Синхелмском лесу нашлась под старой кривой сосной, где толстым слоем лежали рыжие старые иголки. Запах хвои стал последним, что почувствовала Джойана, проваливаясь в забытье Порога. Она капелькой масла скатилась по гладкой стенке исполинского сосуда и канула безвозвратно в темноту. Исчезла, потерялась, растаяла, и пока Ночь пробовала ее на вкус, не существовала ни в этом мире, ни в любом ином.

Джоне снился маленький мальчик. То ли Рамман в детстве, то ли Идгард сейчас, не разобрать. Мальчик запускал кораблик, сделанный из кусочка коры и тоненькой палочки вместо мачты. Длинные русые локоны ниспадали ему на плечи и почти касались темно-зеленой воды. Арджин, текущая через «Жасминовую Долину», такая и есть – медленная и волшебная, словно послеобеденный сон младенца. Замшелые камни мостиков и заросли камышей, ночные песни лягушек и тихий всплеск рыбьего хвоста, расколотый молнией надвое дуб-великан – прекрасное место, чтобы провести детство.
Мальчик, воображая себя великим флотоводцем, подтолкнул длинной палкой свою «лодочку», чтобы она подальше отошла от берега.
Идгард?
Это ведь он больше всего любит истории про мореплавателей и готов сделать что угодно, даже выучить дополнительно десять слов на классическом диллайнском, лишь бы заполучить в руки «Замечательные путешествия барона Купайна, совершенные оным в Южных Морях». Голос крови, что тут думать.
И как это часто бывает во сне, Джона вдруг очень ясно увидела лодочку вблизи. Как будто через подзорную трубу. На кусочке дубовой коры в плавание отправились улитка и гусеница.
«Зачем же ты мучаешь живых тварей?» – хотела было спросить женщина.
Но не успела даже рта раскрыть. Мальчик вдруг изо всех сил стал лупить палкой по воде, поднимая волны. И, конечно же, утлый кораблик перевернулся. Улитка сразу пошла ко дну, а гусеница еще немного поизвивалась на поверхности, а потом утонула и она. Мелкие ничтожные тварюшки, но сердце шуриа почему-то мучительно сжалось.
– Как тебе не стыдно?!
Злой мальчишка повернулся, откинул волосы назад и посмотрел на Джону светло-серыми, какими-то стеклянными глазами. И лицо у него было совсем не как у ребенка – маленькое, сморщенное, словно печеное яблочко, густо-густо покрытое сеточкой морщинок. У людей таких лиц не бывает.

Считается, что сны бывают обыкновенными и пророческими. Некоторые люди даже деньги зарабатывают, расшифровывая чужие ночные видения. Например, прославленная на весь Синтаф госпожа Чулли из Аскеррона. Уже, должно быть, целый дворец отстроила на гонорары от своих предсказаний. Природа человеческая такова, что жажда знать будущее сравнима только с обычной жаждой. Обыватель, а точнее, обывательница, последнюю рубашку с себя снимет, лишь бы заплатить тому, кто убедит, будто ему под силу заглянуть в грядущее. И грех не воспользоваться этой человеческой слабостью. Сны, карты, выливание воска, остатки кадфы в чашке – все подойдет, из всего можно извлечь сокровенное знание. Было бы желание.
Дар, который открыла в себе леди Джойана Алэйа, вряд ли кто-то счел бы уникальным. Потому что гадать, что будет дальше, если просыпаешься и видишь стоящую над тобой в угрожающей позе ролфийку с окровавленным штыком в руке, бесполезно. Все и так понятно – будет допрос, и хорошо, если без особо жестокого пристрастия.
Призрак Эйккена тоже не стал заниматься предсказаниями. Он и так знал, чего ждать от эрны Кэдвен.
Но подавать виду, что встревожена, Джона не стала.
– Ну как? Подожглось? – спросила она и, сладко зевнув, демонстративно принюхалась.
От девушки пахло пожаром. Точнее, жестоким ночным поджогом. И убийством.
«Я тебя не боюсь, эрна. Мы с тобой одной веревочкой связаны, хоть ты пока не слишком в этом уверена».
– Подожглось-подожглось, – буркнула в ответ Грэйн, извлекая из сумки кусочек ветоши и принимаясь подчищать штык.
«Уважаю! » – одобрительно хмыкнул призрак.
Покойный Эйккен похоже принял эрну… в стаю.
– Желтоглазый смесок, правда, ушел… с-собака. Ничего, с ним мы еще побеседуем… потом…. Но сейчас, змейка моя, я поговорю с тобой.
«Началось», – мысленно вздохнула Джона.
– О! О чем? – пролепетала она самым невинным тоном.
Огорченный взгляд, трепет ресниц и надувшиеся от деланой обиды губки – разве это не рабочие инструменты любой аристократки? Графиня мы или кухарка?
«О боги… – устало подумала Грэйн. – Ну вот, выкручивается. А я так хочу спать…»
Однако штык надобно было очистить до конца, к тому же эта работа позволяла не смотреть на шуриа. Грэйн и не стала смотреть. Она подняла штык на уровень глаз и, прищурившись, оценила степень чистоты. Неудовлетворительно. Что ж, продолжим… А потом песочком его, песочком, чтоб заблестел, да и заточить бы не худо. Пригодится. А что до шуриа…
– Ну, как же? Например, о том, как же ты умудрилась оказаться в нужное время в нужном месте. – Эрна Кэдвен вновь принялась отскребать со штыка диллайнскую кровь. – Да еще и с моими пистолетами в руках. Заряженными.
Джона решила начать отвечать сразу на последний вопрос – про пистолеты, – надеясь оттянуть момент объяснения своей неестественной проницательности.
– Они лежали в караулке уже заряженные. Насколько я помню, ты сама их зарядила, прежде чем… – шуриа сделала вид, будто смутилась, а потом добавила: – Прежде чем попала в плен.
На самом деле, не ясно, стоит ли рассказывать про призрака. Ролфи не суеверны, но неизвестно, как эрна воспримет присутствие духа. И вообще – поверит ли она?
«Эйккен, что мне делать?» Но вредный предок молчал, словно пленник на допросе.
«Попала в плен!» Какая прелесть! Как же это называется?.. А, эвфемизм! Мудреное слово, в самый раз для скользкой увертливой змейки. Ядовитой змейки, любительницы жалить в спину. Но ролфи не слишком жалуют иносказания, предпочитая называть вещи своими именами. И Грэйн невозмутимо поправила оппонентшу, демонстративно пробуя кончик штыка ногтем:
– Прежде чем ты своим предательским ударом не лишила меня победы и не сдала в руки врагов, хотела ты сказать. О да. Я помню. – Право же, такие вещи действительно сложно забыть! Особенно когда не только шишка на затылке, но и след от петли на горле постоянно напоминают о случившемся! – Значит, лежали в караулке? И ты вот так запросто вышла из дома, прошла в караулку и попросила добрых совиных смесков – ах, милейшие! а подайте-ка мне ролфийкины пистолетики! да-да, и патронную сумку тоже! Шуриа, не виляй, – и угрожающе крутанула штык, намекая.
Джона даже обиделась:
– Во-первых, меня тоже заперли, – запальчиво бросила она. – И когда я услышала, что приехал тив Удаз, то сразу же решила бежать. Вылезла в окно, и тут… тут я узнала, что тебя хотят повесить. Разве я могла допустить такую несправедливость?
В улыбку, которой графиня Янамари одарила ролфийку, было влито столько яду, что он, казалось, тек по устам.
«И я уже жалею, что оказалась такой добросердечной шуриа и спасла жизнь этой упертой девице!»
– В караулке все равно никого не было. Пистолеты лежали на столе. А что – надо было оставить их там? Тебе они не нужны?
«Ну надо же, как мне, оказывается, повезло!» – не менее ядовито подумала Грэйн и улыбнулась, решив съязвить и вслух тоже:
– О, так мне повезло, что приехал именно тив Удаз? Приедь другой тив, ты бы допустила… несправедливость? Да ладно, ладно, змейка, можешь не юлить больше! Ты сбежала – или тебя отпустили? И ты побежала – с моими пистолетами! – именно меня спасать, а не свой змеиный хвостик! Какое благородство, ну надо же… Кстати говоря, а почему ты вообще решила сбежать?
И помолчав немного, добавила уже без издевки:
– Это нелогично, шуриа. Ты ударила меня, чтоб попасть к диллайн, – зачем же теперь тебе от них бегать?
Вообще-то эта фраза подразумевала также: «И долго ты собираешься бегать то от эсмондов, то к ним, то снова от них?» И ролфи на самом деле было любопытно послушать, как же собеседница выкрутится теперь. Потому как воистину надо быть увертливой змеищей, чтоб отыскать логику в метаниях леди Джоэйн – и не спятить притом, запутавшись в ее… умопостроениях и в особенности действиях. То мы покорно шаманим по просьбе ролфийской похитительницы, то пытаемся сбежать – куда это, любопытно? – то набрасываемся, чтоб похитительницу удавить, то бьем ее по голове, а теперь вдруг спасаем, приносим в… клювике?.. лапках?.. что там есть у змеек? – намотав на хвостик! – ролфийские пистолеты, да еще и смиренно дожидаемся, пока злобная ролфи догонит маленькую беззащитную змеюшку и учинит ей допрос… Что дальше?
Судя по тому, как Джоэйн замялась и вздохнула, а потом еще и ленточку чепца принялась наматывать на палец, даже извращенная шурианская фантазия не могла вот так, с ходу, подобрать поведению леди Янэмарэйн правдоподобного объяснения.
– У меня свои счеты с эсмондами. Вернее, у них ко мне есть вопросы, на которые я не хотела бы отвечать… Вот как-то так… А тив Удаз… я его хорошо знаю, он из Янамари и никогда не считал себя моим… хм… другом…
«Кровь Локки!» – Грэйн даже не сразу смогла подобрать достойный ответ от… умиления.
Ролфийка оторвала взгляд от штыка и посмотрела на собеседницу очень внимательно. Разумеется, она не верила ни единому ее слову.
– Если у тебя и впрямь счеты с эсмондами – во что я верю, – то ты знала это и раньше. Отчего тогда пыталась бежать от меня? Чтоб попасть в их когти? Разве я не рассказала тебе о совиной бабе, которая заказывала твою смерть? Ну, допустим. И куда ты собираешься бежать теперь? У тебя был пистолет этой ночью и была свобода податься в любую сторону. А ты осталась. До следующего тива, полагаю? Которого будут звать не Удаз, а по-другому?
«Эйккен, что, все ролфи такие… неумные?» – полюбопытствовала графиня.
«Джони , – в той же снисходительной тональности ответствовал призрак. – После того, что ты натворила, тебе не поверит даже наивное дитя трех лет от роду ».
Сравнение Джоне понравилось. Кем-кем, а ребенком эрна не выглядела – это точно. И вообще как можно доверять коварной ползучей шуриа? Упаси Оддэйн!
– Могла, – согласилась графиня. Она решила в кои-то веки быть честной. Иногда, особенно в отношениях с врагом, – это лучшая стратегия. – Могла, но не сбежала. Потому что сейчас мне лучше всего оказаться на Ролэнси. Безопаснее всего. Так что тебе повезло – наши устремления совпали идеально. Теперь, эрна Кэдвен, я очень хочу в гости к Священному Князю и лорду Конри. Честное слово!
«Какой пассаж!» – воскликнула бы на месте эрны Кэдвен любая благовоспитанная дама. Но бывшая воспитанница благородного пансиона давным-давно растеряла должную куртуазность, а потому лишь непочтительно и недоверчиво хрюкнула. Честное слово! Ну надо же! В устах шуриа это просто ох… восхитительно звучит.
– Честное слово, а? Ну-ну. А если у Вилдайра Эмриса и лорда Конри тоже найдется к тебе несколько тех же вопросов, а? Значит, теперь мы хотим на Ролэнси! Смешно, шуриа, смешно. Они велели привезти тебя живой – и только. Большего мне знать не положено, да я и не хочу знать. А зачем ты им нужна… это не мое дело. Ну, хорошо. Допустим – допустим! – Грэйн предупреждающе подняла штык, который ее незаметными усилиями и впрямь начал поблескивать. Еще поговорить с графиней Янэмарэйн подольше – и вовсе ни пятнышка не останется на острой стали. – Что я тебе поверю. Относительно твоего внезапного желания добровольно навестить моего князя. Но как ты объяснишь то, что ты так удачно и вовремя вышла именно к тому дереву, на котором меня вешали, а? Уж не тив ли Удаз подсказал тебе направление? И что еще он мог тебе подсказать? Может, ты собираешься убить Вилдайра Эмриса или еще как-нибудь нагадить – и тем выслужить свою шкуру у эсмондов?
Вот-вот, змейка. А теперь убеди «добрую ролфи», что тебе и впрямь вдруг так сильно захотелось на Ролэнси. И что «добрая ролфи» должна тебя туда сопровождать. Потому как, если верить твоим словам, эрна Кэдвен нужна теперь леди Янэмарэйн не меньше, чем леди Янэмарэйн эрне Кэдвен. И неизвестно, кто окажется в большем выигрыше от удачного завершения этого маленького приключения. Удачно же завершиться оно может только у пристани Эйнсли.
«Эйккен, как думаешь, ее слишком сильно придушили или она надышалась дымом?»
«Она – «объелась» тобой, наследница ».
– Эрна, у тебя, верно, разыгралась истинно ролфийская подозрительность. После виселицы бывает… Придушили тебя сильно, – буркнула недовольно Джона.
Хотелось добавить еще пару нехороших словечек из арсенала доблестного ролфийского предка, но леди Янамари сдержалась.
– Я даже не знаю, как сказать… Ты же не поверишь. Нет ведь? Или поверишь?.. Понимаешь, эрна Кэдвен, от самой Саннивы с нами все время был кое-кто третий. Невидимый… дух… Да, дух моего предка. Ты его видеть не можешь.
Джона мельком глянула на ролфи. «Не верит! Никто бы не поверил».
– Я не знаю, как доказать, что я не вру. Но он даже сейчас тут, рядом, стоит, прислонившись к сосне с другой стороны. В такой же позе, как и ты. И он… только не смейся, пожалуйста… он – ролфи. Представь, у меня по отцу много ролфи в родне. А этот самый первый. Эрн Янэмарэйн, – на одном дыхании выпалила шуриа.
Вот от такого Грэйн воистину утратила дар речи. Кого тут, интересно, сильно придушили? Во всяком случае, за собой ролфийка пока признаков бреда не наблюдала: голова болела, что правда, то правда, и горло тоже, да и вообще чувствовала она себя… нездорово, но не до такой степени, чтоб ей мерещились духи. Впрочем… Эрна Кэдвен подозрительно прищурилась. Рассказывали, что шурианские шаманы были большими охотниками до «волшебных» грибов, от которых не только дух-предок привидится, но и Удэйн-Завоеватель с Вилдайром Эмрисом в обнимку, пляшущие дрингу нагишом. На взгляд Грэйн, для грибов сезон был еще неподходящим, но опять же – кто знает, что за дурман растет в синтафских лесах? Багульник мог уже зацвести, кстати – может, шуриа его надышалась? Или коры какой-нибудь погрызла?
Хотя… леди Янэмарэйн выглядела такой убедительной. Видать, и впрямь верит своим горячечным речам. На всякий случай Грэйн все-таки покосилась украдкой на указанную сосну. Разумеется, никаких духов она не заметила, ни лесных, ни ролфийских. Ролфийские духи! Ха! Надо же такое придумать! И эрна Кэдвен разозлилась – никто не любит, когда его дурачат. Хватит с нее шурианских выходок: духов, призраков, шаманства и прочих змеиных придумок!
– Да неужели? – Грэйн ухмыльнулась, прямо демонстрируя свое отношение к графининым откровениям. – Настоящий ролфи? Может, еще и посвященный Морайг?
«Ты кому посвящен?» – тут же переспросила у призрака Джона. Как-то раньше она совершенно не задумывалась над этим вопросом. Даже странно.
Эрн Янэмарэйн подозрительно безропотно обнажил плечо, на котором синим огнем полыхало клеймо с волчьей мордой.
«Я – воин, и Локка – моя повелительница».
– Эйккен посвящен Локке. Как и ты.
Грэйн расхохоталась бы, если б не горло, а потому вместо смешка опять вышло хрюканье – абсолютно искреннее, впрочем.
– Кто?! Безумный Эйккен?! – впрочем, доля логики в этом безумии все-таки была. Немного найдется среди детей Морайг… хм… любителей змеиных хвостов. Пожалуй, Безумный Эйккен вообще был один такой затейник. – Боги, а ведь и впрямь… Ну кто из ролфи еще может быть предком шуриа?! Безумный Эйккен! Что же, Локка не приняла его в объятия после смерти? Разве его не сожгли? Разве это была не священная смерть в огне, как подобает воину?
Но шуриа очень серьезно и логично – безумцы ведь часто серьезны и логичны – ответила, не слишком, видимо, обидевшись на отсутствие доверия:
– Сжечь-то его сожгли, вернее, сожгла. Но достойного посмертия он так и не обрел. Скитался в междомирье, пока совсем недавно не пристал ко мне, как к последней из его рода. Я же все-таки шуриа, я могу видеть духов. И я его вижу, так же как и тебя.
«Ну, то, что ты что-то там видишь, еще ничего не доказывает. Мне-то что до шурианских видений?» – мысленно хмыкнула Грэйн на это заявление. Но графиня продолжала, и у эрны Кэдвен вдруг пропала охота смеяться или хрюкать.
– И он мне указал место, где тебя вешали. Разве мог ролфи не помочь другой ролфи? Ты удивлена?
Как раз желание сородича, пусть и давным-давно погибшего, помочь попавшей в беду другой ролфи, к тому же женщине, Грэйн не удивляло нисколько. Удивляло другое – с чего бы это шуриа послушалась своего гипотетического предка? Хотя… если он и впрямь существует, то муки его, должно быть, невообразимы. Разумеется, не каждый ролфи обретает достойное посмертие в Чертогах – к примеру, висельникам, какой чуть не стала сама Грэйн, оно точно не полагалось. И тогда вполне понятно благородное стремление запертого между жизнью и смертью древнего эрна избавить сородичку от такой страшной участи! Но… но ведь эрн Эйккен, если это действительно он, погиб священной смертью в объятиях Локки! Он должен был давным-давно упокоиться среди прочих героев в Чертогах Оддэйна, если только…
Грэйн передернуло, когда она вспомнила о единственной причине, по которой погибший не позорной смертью ролфи обрекается на скитания между миром живых и ледяными равнинами смерти. Но возможно ли такое, чтоб потомки эрна Янэмарэйна – они ведь были у него, эти потомки! – или его дружинники хотя бы не провели необходимых обрядов?
– В таком случае, пусть благородный эрн примет мое искреннее сочувствие. Когда последней из твоего рода становится шуриа… Нет, я не удивлена. Иного я и не могла ожидать от собрата по огненным объятиям Локки… Но не упокоиться в Чертогах он мог только по одной причине – если он и впрямь существует, этот твой дух-предок! – если его потомки не провели положенные обряды, которые должны были помочь ему найти след Оддэйновой Своры… Но вот в это я не могу поверить! Что же, никто не позаботился зажечь для эрна Эйккена «родительский» огонь в дни темной Локки?
Как говорится в диллайнской поговорке: «Чем дольше живешь, тем больше поводов удивляться». Сколько бы тебе ни было лет, хоть семь, хоть семьдесят, хоть семь сотен, а всегда найдется что-то, ускользнувшее от внимания, какое-то утраченное знание, и самое главное, люди никогда не устанут удивлять. Джона мало интересовалась верованиями ролфи, преданными забвению многовековыми усилиями эсмондов. Сначала они просто запретили многобожие, а затем в Синтафе практически не осталось чистокровных Вторых .
Джона впервые слышала про «родительский огонь». Поэтому она лишь головой вертела, переводя взгляд с Грэйн на предка и обратно.
«А почему все-таки?» – спросила шуриа у духа.
Эйккен только плечами пожал: «Я и сам не знаю почему. Но догадываюсь! » Ох и зверская же у него была рожа.
«Отомстили они мне так, сволочные родичи. За Джоэйн, за то, что зад никому никогда не лизал. Отомстили, с-собаки!» 
Могли, конечно, могли. Еще как могли! Сложили песню про Безумного Эйккена, воспитали сына его, сиротку, в ненависти к матери-шуриа и презрении к ролфи-отцу. Старая история. Лучший способ достать даже в могиле.
– А что такое «родительский огонь»? Это такой ритуал? – спросила Джона.
И тут же мысленно попыталась выяснить то же самое у деда-прадеда. Но тот молчал. Молчал, словно воды в рот набрал. Хитрая сволочь!
Но унять разбуженную подозрительность ролфи не так-то просто.
– Это знание не для шурий, – отрезала Грэйн.
Впрочем, шуриа чувствовала сомнения эрны. Как тонкий-тонкий запах экзотической специи. Едва уловимое ощущение непокоя, неполной уверенности в своей правоте…
– Если ты и впрямь потомок эрна Эйккена… и если он действительно здесь и неупокоен, тогда… Пусть докажет, что это правда! Он посвященный Локки, так пусть расскажет про обряд. Я точно знаю, как это происходит, – и он должен знать. А вот тебе это узнать неоткуда, шуриа.
«Вот это другое дело!» – обрадовалась Джона. И тут же потребовала у Эйккена подробного пересказа обряда посвящения.
И тот не стал скрывать ни единой детали…
Сколько веков прошло, а он до мелочей помнил свой всесокрушающий страх, и упрямый росток решимости, и самоотречение первого шага в… огонь. На встречу с богиней, на ее суровый суд, в ее жестокие огненные объятия.
Вознесенный на самую вершину страданий, какие только может вынести человек, Эйккен эрн Янэмарэйн не кричал. И осыпаясь пеплом на каменные плиты святилища, он знал, что воскреснет волею Локки. Чтобы стать частью ее, чтобы с честью носить на плече ее знак.
Но, боги! Боги Земли и Небес! Как же это было больно!
Давным-давно погасшее пламя вновь охватило Джону со всех сторон. Она горела, горела, горела… Заживо… До скончания времен…
Шуриа с диким ужасом, выпучив глаза, смотрела на ролфийку, и голос ее застревал в горле, а губы тряслись:
– Это правда? Ты заживо горела? Вы все это делаете?
Джона не могла поверить. Не могут боги-лу́ны быть так жестоки к своим детям. Неужели?
«Так она не врет!» – Грэйн обожгло не меньшим ужасом. Никто, кроме прошедших огненное посвящение, не может знать подробностей. И ничто, кроме этих подробностей, не вызвало бы у ядовитой насмешницы Джоэйн такого потрясения… Значит, все действительно так, как рассказала графиня, – и древний эрн на самом деле заперт между мирами, а единственное существо, которое слышит его и видит, это – шуриа! Злейшему врагу не пожелала бы эрна Кэдвен такой страшной участи. Даже… даже желтоглазый смесок такого не заслуживал. Никто такого не заслуживал. Видит Локка, не так уж много было у Грэйн личных врагов – всего-то двое теперь, пожалуй, шурианский капитан и диллайнский жрец, – но даже с ними она не поступила бы так… подло.
Слишком уж сурово осудили потомки и ближники эрна Эйккена его странную любовь к змеиной деве, раз не только ославили его имя в веках, но и достойного посмертия лишили! Когти Локки! И сама Грэйн тоже хороша – петь ту пошлую песенку, ни на миг не задумавшись, что тем пятнает честь побратима-посвященного!
«Но просить прощения за это я буду через саму Локку – или напрямую, если он слышит, – но уж точно не при посредничестве Джоэйн!» – решительно уняла свои угрызения Грэйн и ответила все еще с ужасом взиравшей на нее шуриа:
– Не все. В священный огонь входят только посвященные Локки. Видишь ли, чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Добровольно. Так что не думаю, что посвящение Морайг или Глэнне обходится без подобной жертвы… Пусть благородный эрн простит мои сомнения. Разумеется, я объясню тебе, Джоэйн, как зажигать «родительский» огонь. Никто не заслужил вечного скитания между жизнью и смертью.
И ролфи поклясться была готова, что вот в этом – хотя бы в этом! – шуриа с ней полностью согласна. Последняя в роду эрна Янэмарэйна спросила пытливо:
– И тогда Эйккен сможет уйти в посмертие?
Грэйн кивнула и, полуприкрыв глаза, произнесла нараспев, словно уже склонялась над трепещущим огоньком «родительской» свечи, одинокой вехи в холодной бесплотной темноте:
– Долог путь в Чертоги, темен и труден путь по ледяным равнинам… Не сразу, но сможет. От огня к огню, чтобы найти след Своры Оддэйна и не заплутать во мраке… Завтра взойдет темная Морайг. Я буду зажигать «родительский огонь» для отца, а ты – будешь смотреть.
– А твой отец тоже неправильно похоронен? – спросила Джона и осеклась, вдруг неожиданно вспомнив историю капитана Кэдвена. – Так ты дочка того самого Сэйварда Кэдвена?
«Вот это номер! Судьба все-таки поразительно горазда на удивительные шутки, и ни одна придуманная людьми история никогда не сравнится с настоящей жизнью».
Теперь-то Джона вспомнила все, что рассказывал Аластар. И про морское сражение, и про сдавшийся ролфийский корабль, и про осужденного капитана. Такая история не могла не войти в анналы, и уж тем более не могла пройти мимо внимания графа Эска – самого помешанного на кораблях. Конечно же, отца эрны наказали свои – таковы флотские законы, и понятно, как Грэйн оказалась в армии, на службе у лорда Конри.
Не замечая, что разговаривает вслух, Джойана сказала:
– Так вот почему Конри послал именно тебя…
– Он вернет мне землю, – сухо молвила эрна. – И он вернет отцу честь, как обещал, иначе лишится чести сам. А я – привезу тебя на Ролэнси, как обещала.
– Договорились.
Хотя, по правде сказать, в честь Рэналда Конри леди Янамари верила с трудом. Ну да ладно – поживем и увидим.
Она деловито протянула Грэйн деньги, кисет и огниво:
– Держи, эрна. Это наша добыча.
Не уточняя, что табачок был прихвачен исключительно с целью умилостивить злющую ролфи. Раз она любит курить, то пусть попыхтит своей трубкой и успокоится.
Так оно и вышло – Грэйн, в стремлении положить край нервному напряжению прошедшей ночи, сделала пару сладостных затяжек дымом и, как только бег ее крови замедлился, сразу же провалилась в сон.
Джона, в свою очередь, успела выспаться. И теперь ей, как водится, хотелось есть. Хоть что-нибудь, хоть корочку, хоть ломтик. Но весенний лес скуп на угощение гонимым. Грибов и ягод нет, на зверье надо еще уметь охотиться, а рыба… Да, вот, кстати, рыба водится в речушке. Шуриа представила себе жаренную на углях плотву во всех слюноотделительных подробностях – золотистая корочка, запах, вкус. О-о-о-о!
«Ты так вкусно думаешь, что завидно становится », – проворчал призрак.
«Почему ты молчал про «родительский огонь»?» – напрямик спросила Джона, не отпуская взглядом дух предка.
«Это против правил, Джони. Нельзя. Нам нельзя просить о благодеянии, нельзя молить о спасении и требовать упокоения. До той поры, пока родич сам не догадается… »
«Глупое правило, Эйккен. Я бы никогда не догадалась, чего тебе надобно для… упокоения».
Призрак подошел близко-близко и положил ей на плечи широкие ладони, невесомые, полупрозрачные, но по-прежнему сильные.
«Я знаю, Джони. Но таков закон. У меня есть только ты ».
Сердце резанула боль скорой утраты. Видят Великие Духи, они ведь почти подружились.
«А ты мне скажешь, кто тебя пробудил?»
«Ну надо же! Ты даже сейчас пытаешься торговаться. У диллайн научилась? »
«Почти. И все-таки?»
«Поймай себе и эрне на обед рыбку, тогда скажу. Или змейку ».
Дед-прадед издевался. Джона сроду не рыбачила ни с удочкой, ни с острогой. Обычно рыба появлялась перед графиней уже лежащей на блюде, жаренной с лимонным соусом и пряной подливой. Иногда леди Алэйа подмечала в застывшем карпьем взоре укоризну, но относила ее на счет поварихи.
Воспоминания об изысках янамарской кухни вызвали в желудке спазмы и подвигли на решительные действия. В конце концов, кто здесь шуриа?
Джона, цепляясь за корни и ветки, осторожно сползла по глинистому берегу к самой воде. Бревно, по которому она собиралась пройти, выглядело крепким, но могло оказаться и насквозь прогнившим. Падать в холодную реку не хотелось, но рискнуть стоило.
«Есть, я хочу есть, я очень хочу есть!»
От оброненной в воду капельки крови в разные стороны пошли круги, а из темных илистых глубин на графиню-шуриа вдруг глянул дух – среброглазый, одновременно похожий на человека и не похожий, не злой и в то же время не добрый. Смотреть в эти глаза можно целую вечность, смотреть и чувствовать во рту вкус тины, смотреть и видеть текучие сны. Джона тряхнула головой, отгоняя морок, а потом опустила в воду руки ладонями вверх и попросила у речного духа несколько рыбешек. И получила желаемое. Разве мог он отказать единственной шуриа, воззвавшей к его силе за последние полтора столетия?

Херевард Оро, Благословенный Святой Тив

Файрист… Ему так давно не снился этот город, что начало казаться, будто уже никогда и не приснится. Золотые шпили, белые башни, лестницы и фонтаны, каналы, запруженные сотнями маленьких юрких суденышек, ровные улицы, лучами в разные стороны разбегающиеся от площади Эло, и солнце… Солнце везде, дробящееся в тысячах и тысячах окон, отражающееся в водах каналов и чашах фонтанов. Череда солнечных теплых дней, и всего пара месяцев мягкой ненавязчивой зимы, после которой буйство весенних красок неподготовленного человека повергает в шок. Начиная от гераней и гибискусов в горшках и заканчивая целыми домами, от фундамента до крыши увитыми виноградом, плетущимися розами и клематисами – все благоухает и радует глаз. И когда раз в три года в конце мая расцветало огромное тысячелетнее Древо напротив императорского дворца, в Файристе начиналась Она – Ярмарка. Всем Ярмаркам Ярмарка, не чета нынешним убогим торжищам. Никогда и ничего подобного уже не будет под тремя лунами, как бы ни лезли из кожи вон нынешние синтафские, а за ними и остальные владыки и владычишки: таких огненных представлений, такого разгула, такой немыслимой роскоши и красоты. Теперешний Весенний Карнавал – бледное и унылое подобие того Настоящего Праздника, сохранившегося, пожалуй, только в памяти Хереварда Оро.
Ему приснился давно исчезнувший с лица земли город, город его детских лет, город его вечной радости и бездонной печали. Впервые за последние полстолетия! И если это не считать Знамением, то каким же оно должно быть?
И не в собственной постели явился Благословенному Святому желаннейший сон, и не на удобном диване в саннивском доме, а в трясущейся на ухабах карете, влекомой самой неторопливой четверкой во всем Синтафе. Стоило закрыть глаза и задремать, как очутился тив Херевард на той самой незабвенной улочке, куда выходила задняя дверь родительского дома. Вот же он – запыленный куст гортензии, и ажурные решетки на маленьких круглых окошках знакомы до последнего завитка, а в тени старого абрикоса дремлет ослик продавца дешевых сладостей. Сыну князя не пристало портить себе зубы плебейскими леденцами, ему с поклоном на блюде подают экзотические фрукты по первому требованию. Но хочется-то приторной сладости запретного лакомства – красного петушка на палочке. Целое море незамутненной детской радости ценой в два медных «коготка». А торговец знай себе посмеивается в короткую белокурую бородку. Смешно ему, что высокородному мальчишке, с ног до головы одетому в шелк и бархат, не ведающему слез и зла, не хватает для счастья дешевого петушка.
Ах, сколько неземного удовольствия, если леденец в рот засунуть целиком и подержать немного, а потом сглотнуть тягучую липкую слюну. Самое лучшее занятие, пока Отец и Братья подносят дары к алтарю Меллинтан – Желтой Луны. Все же знают, что Огненная Сова днем видит хуже, чем ночью. Так что она не заметит детской шалости во время серьезной церемонии.
И самое удивительное, что во время таких снов тива Хереварда нисколечко не смущала языческая вера родичей. Ненадолго отпускало мучительное чувство потери. Отец ведь так и не принял Предвечного. Никогда не заживающая рана прямо в сердце, она болит до сих пор, она никогда не перестанет саднить, потому что наши отцы и матери продолжают жить в нас, как мы живем в наших детях.
Файрист… Прекраснейший… Город Огненной Луны на берегу ласкового моря, золотое сердце земли диллайн… Колыбель истинного бога, первая купель Предвечного, где мудрые и могучие дети Меллинтан сделали шаг за границу, отведенную людям тремя божествами-лунами, и познали Веру и Силу. Спи же спокойно, Файрист-Прекраснейший, на дне морском, укрытый от алчных взглядов тяжелыми песками…
Спал и Херевард Оро, но, как любой эсмонд, полностью контролировал свои видения. Если угодно, управлял ими.
Все люди спят, они не могут без сна и умирают на пятые сутки бессонницы. А значит, сон – это то место, куда попадают все без исключения – диллайн и ролфи; мужчины и женщины; враги и друзья; ближние и дальние. Нужно лишь уметь ходить Тропами Сновидений. Эсмонды это могут. Поэтому десятилетний мальчик Херевард, открыв дверь, покрытую затейливой резьбой, которая вела в сад его родного дома, шагнул прямиком в янамарский храм уже тивом Херевардом – исполненным Силой волшебником на тысячу лет старше. Во сне возможно все – точно так же, как любое чудо во власти Предвечного и происходит по воле его. Проштрафившийся Удаз Апэйн телом пребывал в Синхелме, оттуда он руководил совершенно безуспешными поисками беглянок, но снился-то ему свой собственный храм, где и скогтил его душу чародей. А уж хватка у эсмонда крепкая – не вырвешься.
– Вы не оправдали нашего доверия, тив Удаз, как ни прискорбно мне это вам говорить, – молвил Херевард.
– Я виноват, Благословенный.
Правильно. Оправдания никому не нужны. Их попросту не существует в природе, если приказ не выполнен.
– Я знаю. Вы будете наказаны.
Удаз поник плечами, но не осмелился сопротивляться. Это невозможно и наяву, а во сне против диллайнского мага никто не устоит.
– Я хочу знать, как все было. Я хочу видеть.
– Разумеется, Благословенный.
Лестница вела в подвал. Десяток высоких ступенек, толстые стены, то ли заброшенная кладовка, то ли погреб, на скорую руку переделанный во временное узилище. Скорчившаяся на полу женщина, связанная, с мокрыми, облепившими лицо волосами и горящими ненавистью волчьими глазами. По подбородку течет окровавленная слюна. Так вот какая ты, ролфи. Словно сошедшая с рисунка в Атласе Народов и Земель, злая сильная волчица в человечьем обличье. Твой след сложно будет спутать с чьим-то другим. Давно по долинам Синтафа не бегали такие красивые звери. И не имеет значения, что ты сказала или не сказала тиву Удазу. Ты сумела противопоставить его магии… нашей магии… Силе нашей Веры что-то свое. Что? Ужели Вилдайр изыскал способ сопротивляться? Какой?
Эсмондами становятся самые пытливые. И всю свою долгую жизнь Херевард Оро не уставал задавать вопросы. Неважно кому – себе, соратникам, врагам, мудрецам и детям, и даже самому Предвечному. И если на них не отвечали, а так частенько и случалось, искал ответов сам и не останавливался, пока не находил.
Положим, Удазу не хватило опыта, Веры и Силы справиться с ролфи… Как бы ни сложно такое представить. Не каждый эсмонд может похвастаться таким стремлением к Благочестию, не всякому диллайн свойственна столь неистовая одержимость. И вот тив Удаз, с его немалым опытом, наткнулся на непреодолимую силу. Его, конечно, ждет наказание. За что? За попытку сокрыть правду от Эсмонд-Круга, причем с корыстной целью. За тщеславие и гордыню. Ролфийку надо было не вешать, а вязать покрепче и тащить в Санниву. А леди Янамари вообще сажать в корзинку с крышкой, чтобы не ускользнула в щелку.
Ролфийская похитительница загадала тиву Хереварду загадку такой сложности и важности, какую тяжело переоценить. Что это – возросшие силы Ролэнси или слабость Предвечного? Терзавшая сердце эсмонда тревога вдруг обрела реальные черты – у нее теперь были зеленые глаза и оскаленный в глумливой ухмылке рот. И запах – женский и пряный, смесь звериной ярости и слепого человеческого ужаса. Тив Херевард взбежал по ступенькам наверх и… взлетел на больших сильных крыльях над морем огня, в котором тонул Синхелмский храм. На север полетел огромной серой совой, бесшумной и смертоносной, точно Божья Кара. Сверху – спящее небо, снизу – пробуждающаяся к новой жизни земля, а посредине – весна. Где же ты, женщина-ролфи? Отзовись! Ты все равно не уйдешь! Ты – не шуриа, ты не станешь прятаться под камушком, и ты – не диллайн, чтобы соревноваться со мной в Вере и Силе.
Спит в тени новорожденная Меллинтан, узким серпиком растет Фаолхэ, мягкие крылья скользят в потоках ветра, и не укроются от зорких глаз волчьи следы. Вот же они! Ты быстро бежишь, женщина-ролфи, но не быстрее, чем летит над Тропами Сновидений волшебник-диллайн.
Волчица оглянулась, взвизгнула, увидев исполинскую птицу, и бросилась от преследователя галопом.
Не уйдешь! Выпущенные когти вот-вот должны были вонзиться в серую спину… Еще один сильный взмах крыльями… еще рывок… И ничто тебя не спасет, ролфи. Твоя боль отворит врата, и я стану тобой, овладею тобой – не твоим телом, но твоей душой. И ты будешь в моей власти, ролфи. Пока лишь во сне, но твоя поимка всего лишь дело времени.
Сейчас-с-с-с…
И едва не врезался в стену огня – золотого, обжигающего, яростного.
«Предатель!» – отрывисто и звонко прокричало пламя и превратилось в… Огненную Меллинтан, тысячу лет правившую городом Файристом и диллайн, в Локку – покровительницу ролфи-воинов. Каждое перышко пышет жаром, а в глазах ее расплавленное золото. И гнев, и ярость, и презрение.
«Предатель из Народа Предателей!!!»
В разные стороны полетели серые перья, и брызнула кровь – это стальные когти Меллинтан вонзились в сердце Хереварда-из-Сна.
Тив Херевард застонал во сне и, задыхаясь, схватился за грудь. Словно сверху навалилась огромная пуховая подушка, а вместо сердца полыхал костер. Боль сковала левую руку, огненной стрелой вонзилась в нижнюю челюсть и копьем пробила тело эсмонда насквозь, выйдя между лопаток. Так вот, значит, какое наказание полагается за предательство…
– Что? Что с вами, Благословенный? – встрепенулся дремавший рядом секретарь.
– Сердце… болит…
Из горла тива со свистом вырывался то ли шепот, то ли клекот, и молодой человек с огромным трудом уловил несколько слов:
– Она в Локэрни… Она там…

Грэйн и Джона

…Удавка захлестнула горло, натянулась, потащила… Дышать! Боги, как угодно, что угодно, лишь бы дышать! Всего один вздох, всего… Под сомкнутыми веками Грэйн вспыхнули огненные круги, разлились, затопили, взвились вокруг стеной пламени, обожгли золотым взглядом глаз жестоких и яростных… Как ребенок, она протянула к ним руки, к Ней, Могучей, Огненной – и…
Проснулась.
Дышать. Боги, как больно, как сладко – просто дышать…
Но болело вовсе не горло, жгло и ломило плечо. Грэйн выкатилась из-под диллайнского кафтана, под которым они спали вдвоем с шуриа, прижавшись друг к другу, словно два бездомных щенка в норе под чьим-то крыльцом. Весенняя полуденная прохлада мигом остудила эрну Кэдвен; ролфи резко села, клацнула зубами и потерла саднящее клеймо. Все было ясно и без толкования снов. Их снова нашли. Когти Локки!
– Вот именно они-то тебя и спасли на этот раз, сука глупая… – прорычала Грэйн, не замечая, что ругается вслух. – Когти Локки!
Кому же еще, кроме крылатой богини, под силу разорвать раскаленными когтями вязкую сеть подлой диллайнской магии? Сделать оживший кошмар обычным страшным сном, рассеять его и развеять легким пеплом? Только ей! И только благодаря ее, могучей Локки, знаку Грэйн вообще смогла проснуться с пониманием того, что их – нашли…
Не помогло заполошное петляние по лесам и проселочным дорогам. И трофейный мушкет с пистолетами тоже не помогут, когда беглянок настигнут и уж точно тогда припомнят все-все-все – и сопротивление магии эсмондов, и заколотого жреца, и сожженную молельню. И пристреленных, как паршивые собаки, стражников, кстати, тоже.
Скрытность и скорость, а? Ну, о скрытности теперь можно забыть. Касательно магии эрна Кэдвен не слишком обольщалась: Локка защитила от подчинения во сне, предупредила, но остальное – в руках самой Грэйн. Сможешь справиться с врагами – или удрать от них наяву – спасешься, а нет, так и богиня не поможет. От грамотной облавы не защитят ни руны, ни знак посвящения. И уж точно на этот раз охотники не ограничатся науськиванием одного лишь желтоглазого смеска.
Скорость… Грэйн безотчетно нарезала круги по полянке и вполголоса ругалась. Скорость у беглянок была плачевной. Если совсем честно, то ползли они по весеннему Синтафу, как две беременные улитки. Двести… ну хорошо, двести двадцать или двести тридцать лайгов от недоброй памяти Синхелма до желанного побережья. И пройдена из них за семь полных дней хорошо, если сотня! Меньше, чем по пятнадцать лайгов в день… в ночь. Ну, хорошо, ночами идти сложнее, но зато по дорогам! Не по лесу! Проклятие, но по лесу шуриа не прошла бы и пяти лайгов в день – в платье, спенсере, капоре и ботиках. Да и сама Грэйн… Крупная и высокая ролфи изрядно отощала на рыбной диете без соли. Теперь никто не назвал бы Грэйнины бедра «обильными» – если б не ремень, форменные бриджи уже соскользнули бы с них. Есть хотелось постоянно, безумно, а добывание и приготовление пищи отнимало драгоценное время. Хорошо, что от леди Янэмарэйн в этом деле была ощутимая польза – от попадавшихся на пути водоемов шуриа всегда возвращалась с уловом. Но разведение костра, жарение рыбы… Время, время! И Грэйн, чтоб сохранить силу, нужно было мясо. Много мяса. Желательно еще и заготовить впрок.
Ну и как это сделать, когда синтафские ищейки уже вот-вот вцепятся в ролфийский хвост?!
Пятнадцать лайгов в день – вот сколько надо проходить. Лучше – больше. И шуриа придется смириться с этим и напрячь свои невеликие силенки, если она не хочет, чтоб ее скогтили.
«Если понадобится, я ее понесу, – обреченно подумала Грэйн, отчетливо понимая, что силы ее уже не те, что десять дней назад. – Или поползу, волоча ее за шкирку».
Шуриа посапывала под трофейным кафтаном, не подозревая о грядущем ужесточении темпа их бегства.
«Не стану пока будить, – решила ролфи. – Этак помрет у меня от перенапряжения. Маленькая, когти Локки, какая же она маленькая… Слабая… Тощая… И на этом тщедушном существе сошлось так много!.. Пусть спит. Пусть».

За неделю совместного существования ролфи, похоже, успела смириться с присутствием рядом шуриа, а та, в свою очередь, слишком устала, чтобы злиться и язвить спутницу словесно. Чтобы не заблудиться, шли ночь проселочными дорогами, перед рассветом находили укромное местечко и ложились спать. И какие бы чувства на самом деле ни испытывала к Джоне Грэйн, и как бы ни тяготило Джойану общество ролфийки, но чтобы хоть как-то согреться и заснуть, им приходилось прижиматься друг к другу спинами. Давно не мытым телом пахло уже от обеих, и все чаще и чаще Джону будило поутру громкое бурчание в животе у со…участницы, но отчего-то именно рядом с суровой агентессой лорда Конри каждый раз преодолевать Порог шуриа было… проще. Наверное… И не так остро он ощущался, как обычно, и сны снились хорошие – про сыновей, про Янамари.
«Ты скучаешь по ним, Джони? » – спросил Эйккен.
«Очень».
За эти дни призрак удивительным образом присмирел. Словно опасался чего-то. Хотя шуриа догадывалась, отчего произошла с ним такая явная метаморфоза. Эрн Янэмарэйн после стольких веков забвения, находясь на самом дне бездны, вдруг обрел надежду.
«Ты редко о них думаешь ».
«Я очень тщательно стараюсь о них НЕ думать, – призналась Джона. – Потому что теперь моя задача – отвести от них все подозрения. Убежать так далеко, как только можно».
И плотно сжала веки. Мать-шуриа может сделать для своих детей только одно – любить их так сильно, чтобы еще долгие-долгие годы память о счастливых минутах освещала дорогу и согревала их в пути.
«Что ж, Ролэнси – подходящее место ».
«Я не уверена. Но иного выхода нет».
Открывать глаза и смотреть, как мечется по полянке ролфи, не хотелось. Видимо, эрне Кэдвен привиделось во сне что-то страшное. Не зря та все время дергалась и скрежетала зубами, неспроста от Грэйн шел такой жар, что Джоне показалось, будто та заболела. Шуриа проснулась, осторожно коснулась губами ее лба, проверяя, нет ли горячки. Только этого им и не хватало! Но, к счастью, никаких признаков хвори не обнаружилось, а от кошмарных снов еще никто не умирал.
Грэйн прорычала что-то свирепое и неразборчивое, а теперь вот маялась от недобрых предчувствий.
«Ты к ней в сны не заглядывал случайно?» – тревожно спросила Джона у пращура. Знала – он любопытен, как ребенок.
«Вот еще!  – фыркнул тот. – Буду я в видения к посвященной шастать ».
«Локка прогонит?»
«А то! Огненная не любит, когда суют нос в ее секреты ». Предок явно гордился своей жестокой богиней. И с нетерпением ждал встречи. Сегодня новолуние Дилах, сегодня Джона зажжет для него «родительский» огонь.
Ритуал прост и незамысловат, его может совершить даже маленький ребенок. Несколько дней назад эрна Кэдвен насобирала горстку сухих веточек, разложила на берегу ручейка костерок, кинула в него прядь волос и… ничего особенного не произошло. Джона и не ждала никаких светопреставлений. Тихий шепот на ролфийском, в котором имеющий уши и сердце легко услышит зов дочерней любви. А больше, пожалуй, и не нужно ничего, чтобы понять смысл.
Прикидываться спящей Джона уже не могла – у нее замерзли ноги.
– Доброе утро, эрна.
– За полдень уже, – хмуро буркнула Грэйн. – Поднимайся. Разлеживаться некогда, Джоэйн. Похоже, нас нашли.
– Кто? Когда?
– Ну а как ты думаешь кто? – ролфийка фыркнула. – Кто у нас любители пролезть в чужой сон и подчинить волю? Когти Локки, я до сих пор вся в этих перьях! Надо пошевеливаться, иначе нас обеих очень быстро скогтят. Похоже, теперь на охоту вылетел кто-то посерьезней желтоглазого смеска.
Джона призадумалась. Серьезней «желтоглазого смеска», как ролфийка называла тива Удаза, мог быть только кто-то из Эсмонд-Круга.
– Если это тив Херевард, то мы пропали, – молвила она.
– Удавить меня хотел, с-стервятник, – мрачно сообщила эрна Кэдвен. – Локка защитила, хвала ей… Сдается мне, Огненная узнала эту ночную птичку. Только нам это не поможет. Богиня сумеет охранить от снов и магии, но не от собак и пуль. Надо идти быстрее, Джоэйн. Мы слишком медленно тащимся.
– Медленно? – тихонько пискнула Джона. У нее даже голос пропал от ужаса. Они и так не шли, а бежали, и уже обе находились на последнем издыхании от усталости и голода. Пусть даже ролфи и старалась изо всех сил не подавать вида.
– Джоэйн, – грустно сказала ролфи. – Поверь мне, мы едва ползем. Две калеки и ковыляем так, будто рожать собрались! До побережья еще лайгов сто двадцать… вот и считай. Мы не прошли и половины за эту неделю. Плохо, это очень плохо… Впрочем… – она с сомнением наморщила нос. – Наверное, я смогла бы тебя нести…
– Тебя саму скоро придется нести… или тащить волоком. Нам нужно лучше кушать. Не смотри на меня так, эрна. Я не издеваюсь.
– Лучше кушать? – Грэйн клацнула зубами. – О да, было бы неплохо… А как я на тебя смотрю? Я – ролфи, забыла? Волчья сука с ледяных островов. Мне нужно мясо! Все равно чье… И тогда, поверь, меня не придется нести.
«Надо срочно что-то придумать, чтобы накормить нашу эрну. Иначе она скоро окончательно выбьется из сил… Или съест меня живьем», – подумалось Джоне при взгляде на злую и голодную ролфи.
«А чего придумывать-то?  – тут же откликнулся дед. – Сдается мне, что за соседним оврагом есть большой хутор. Надо заглянуть туда. Наверняка ведь найдется чем поживиться ».
Хутор? Поживиться? Пред мысленным взором графини предстали деревенские дома в Янамари – крытые черепицей, с разноцветными ставнями и высокими порогами, на которых любят посиживать кумушки. И чтобы фруктовый сад и обширный огород, и, конечно, свинарник и птичник, и… Рамман, правда, говорил, что прошлым летом у кроликов был мор, но янамарцы и без крольчатины обошлись прекрасно.
Ох, кроличье жаркое! Маленький желудок миниатюрной Джоны, довольствовавшийся одной-двумя рыбками в день, взвыл, аки дикий волк.
– Эйккен говорит, рядом хутор. Давай попробуем у них что-нибудь съестное… э… взять?
Грэйн прекрасно поняла, какое слово шуриа заменила на «взять», и поморщилась. Ей претила сама мысль о воровстве. Когда неделю назад пришлось украсть сапоги для Джоны, несчастная ролфи наступила сама себе на горло. А они все равно оказались слишком велики!
– Ку-у-урица, эрна, – сладко и соблазнительно пропела шуриа. – Или кролик, или…
– Нет там никаких кроликов, – буркнула Грэйн. – Только лис приманивать. А курицу еще нужно поймать. Ты когда-нибудь ловила кур?
– Нет.
– Это такие хитрые и быстрые твари. Не надейся, что у нас получится.
– Утка?
Ролфийка задумчиво почесала в затылке.
– Я бы сказала – собака. Она не станет убегать, а наоборот, пойдет навстречу. А если она еще и на цепи…
Собаку Джоне кушать не хотелось. Совсем-совсем, ни капельки. Грэйн же, напротив, загорелась идеей. Она даже облизнулась.
– Если хуторяне не бедные, то и собаку хорошо кормят. Кстати, мне одна сослуживица из форта Логан рассказывала, как она ела кошек. Говорила, мясо у них белое и нежное, почти куриное…
– Не надо кошку! – воспротивилась леди Алэйа. Ей уже и собака на обед не казалась чем-то ужасным.
– Ладно, – миролюбиво согласилась эрна. – Кошек трогать не будем. Где там этот хутор? Пусть эрн Янэмарэйн показывает дорогу.
Здесь, в Локэрни, дома строили на каменном фундаменте, крышу делали из дранки и обносили подворье надежным забором, похожим на частокол древних крепостей. В разгар дня на самом хуторе осталась только женщина, целиком поглощенная готовкой, младенец в люльке да маленькая девочка, приставленная его качать. Все остальные взрослые – и хозяева, и батраки – работали в поле. Двор охраняли целых три собаки. Весьма упитанных и явно незлобивых кобеля. Джона тут же вообразила ролфийскую охоту, и ей сразу же стало нехорошо. Грэйн облизнулась…
Но, видимо, день этот был какой-то особенно удачный для хуторских псов. Звезды сошлись, что ли, потому что в этот момент ролфи заметила овец. Они мирно паслись почти на самом краю леса. Мальчишка-пастушонок, сморенный теплым весенним солнышком, дрых на охапке прошлогоднего сена.
– А вот и наш обед! – решительно заявила Грэйн, указав на стадо. – И поедим, и накоптим мяса в дорогу.
Тощие, грязные овцы, покрытые свалявшейся шерстью в колтунах, не выглядели надежным источником запасов. Да там только кости да кожа.
Эрна заметила колебания спутницы.
– Или овца, или собака – выбирай.
– Овца! – тут же согласилась Джона.
– То-то же, – Грэйн сразу повеселела и принялась командовать: – Так… Пошли… э-э… лучше – поползли.
Она подала пример, распластавшись по земле и двинувшись вперед, вихляя изрядно отощавшим задом. Трофейный мушкет с обрезком веревки вместо ремня, прилаженный за спиной ролфи, так и норовил зацепиться за каждый корень и всякую попадавшуюся на пути ветку, так что Грэйн было не до того, чтоб оглядываться на то, ползет ли следом Джоэйн. В конце концов, шуриа же змея, у нее ползанье должно быть в крови.

Пришлось немного подождать, пока голодные овцы не углубятся в подлесок, чтобы глодать там молодую кору и свежие почки.
– Надо будет быстро замотать животному голову, когда я его схвачу. Держи наготове что-нибудь.
– Что? – растерялась шуриа, беспомощно оглядываясь вокруг.
– Да хоть… хотя бы чепцом своим. Он теплый, заглушит блеяние.
– А она… оно… он меня не укусит?
Ролфийка разозлилась.
– Смотри, как бы я тебя не укусила, – грозно рыкнула она. – Арис-то-крат-ка!
– Я не умею ловить овец.
– Учись. Пока я жива.
Наука оказалась не слишком сложная. Безмозглые твари шли на зов: «Бяшка, бяшка, бяшка!» Надо было только подманить поближе, на расстояние прыжка. Может быть, у эрны Кэдвен получилось и не очень грациозно, зато результативно. Джона охнуть не успела, как ролфи придавила брыкающуюся овечку к земле.
– Ну же!
Прощай, чепец вдовы тива Рэйлема, ты был таким… таким милым! Джона изо всех сил зажала пасть овце, Грэйн поднялась на ноги, и они побежали прочь от хутора, счастливые и гордые. Как настоящие охотницы. Осталось только по-ролфийски вопить: «Добыча! Добыча!», потому что леди Янамари чувствовала себя настоящей волчицей.
«А ты как думала? Есть в тебе все-таки моя кровь, немножко, но есть », – с гордостью сообщил призрак, паривший над овцекрадами.
Однако радовалась Джона недолго. Украденное животное само себя зарезать, освежевать и нарезать на куски не могло. И не хотело – оно жалобно блеяло, дергалось и рвалось из пут.
– Мы ее… зарежем?
– Нет! Мы съедим его так – живьем, – ухмыльнулась Грэйн, доставая свой страшный нож.
Кухарь или, если угодно, кашевар – должность весьма привилегированная, особенно в отдаленном форте, где армейское меню разносолами не балует. И как бы ни стремились юные новобранцы держаться «поближе к кухне», места у котлов были уже давно и прочно заняты. Самое большее, на что можно было рассчитывать в этом плане, – это на вынос помоев в пристройку к свиньям, которых хозяйственный майор Фрэнген разводил с переменным успехом. Комендантские свиньи были тощими, волосатыми, вечно голодными и злющими созданиями, в их мордах читалось отчетливое сходство с майором, глаза у них горели, а хрюканье звучало страшнее иного рычания. Девушки из вспомогательных войск боялись их до дрожи в коленках, и Грэйн, к своему стыду, не была исключением. И если бы был выбор – идти кормить фрэнгеновских свиней или посидеть денек на гауптвахте, отважные ролфийские воительницы без колебаний отправились бы в карцер. Но жестокосердый комендант выбора и спуску «бабьему войску» не давал, и Грэйн, оттаскивая в свинарник очередное ведро, на всякий случай проверяла, заряжен ли у нее пистолет… Ах, золотые годы в форте Логан! Где вы, славные комендантские свинки? Вот теперь эрна Кэдвен не колебалась бы ни мгновения и завалила бы кабанчика хоть голыми руками, а потом умяла бы, тщательно разгрызая каждую косточку…
Ролфи с нежностью вспоминала свиней Фрэнгена, пока правила лезвие скейна на растянутом ремне. Нож должен быть острым, очень острым, чтоб с первого раза проткнуть свалявшуюся шерсть и шкуру несчастного барана. Грэйн, как не допускавшаяся к священному очагу кухни форта Логан, процесс умерщвления барана… а может, и овцы, некогда было приглядываться… представляла себе весьма приблизительно. Но перерезать горло овце не должно же быть намного сложнее, чем синтафскому бродяге? Помнится, кухарь в форте проделывал это весьма ловко… Впрочем, у него был помощник, который держал барану ноги, пока кухарь резал. А потом тушу подвешивали, чтоб стекла кровь… или нет?
Грэйн почесала затылок оголовьем скейна и решила, что в любом случае возможная ошибка не будет фатальной. Так или иначе, но овечке все равно не жить. А свежевать… ну что ж, надо же когда-то учиться!
– Ноги ему держи! – велела ролфийка, оседлав будущий обед. – Задние ноги держи ему! А то еще ускачет – лови его потом…
– Это она, – пыхтя, уточнила шуриа, приноравливаясь к задней части животного.
– Жаль… – искренне вздохнула Грэйн, ухватив отчаянно мотавшую головой овцу за нижнюю челюсть и потянув ее вверх. – Говорят, бараньи яйца весьма… ах, ты ж!
То ли ролфи перестаралась, то ли наоборот, но недостаток опыта сказался на результате. Бешено заорав, овца лягнула шуриа задними ногами, выскочила из-под Грэйн и рванула в лес, разбрызгивая во все стороны кровь из перерезанного горла.
– Наш обед! – взвизгнула Джоэйн. – Лови, лови его!
– Ар-р, когти Локки! – взревела эрна Кэдвен и прыгнула следом. Ухватив животное за рога, ролфи оскалилась и одним движением свернула бедняге шею. И повалилась сверху, прижимая тушу к земле всем телом – на всякий случай.
– Кажется, дохлый… – с сомнением протянула подползшая сзади шуриа. – Ну, ты и… Это, случайно, не первая твоя зарезанная овца, эрна?
– Случайно первый, – огрызнулась Грэйн. – И это все-таки «он». Баран. Рога есть, – пояснила она, скатываясь с добычи.
– А где же… – недоуменно начала было графиня, но осеклась. Перемазанные землей и кровью, жадно сверкающие глазами дикие охотницы посмотрели друг на друга через тушу добытого барана и рассмеялись.

– А теперь разведи-ка ты костер, – сказала Грэйн и сунула в трясущиеся Джонины руки огниво.
До сих пор эту обязанность выполняла опытная в походной жизни ролфийка, и в ее виртуозном исполнении все получалось быстро и диво как ловко. Подумаешь, найти кусочек сухой бересты, сложить шалашик из тонких сухих веточек, а потом – чирк ножом по кремню. У эрны Кэдвен маленький фонтанчик оранжевых искр мгновенно поджигал бересту, у леди Янамари это получилось на втором десятке попыток. Под ядовитые смешки призрака и сдавленное хихиканье ролфийки.
– И не надо хихикать! – в сердцах крикнула Джона.
– Я не хихикаю.
– Нет, хихикаешь, – настаивала разобиженная шуриа.
У нее же получилось. Так чего теперь смеяться? Ну, получилось же!
– Хорошо, я не буду, – сдалась Грэйн.
– Спасибо, эрна.
Беглянкам так и не довелось узнать, насколько упитанными были хуторские собаки, но тамошняя овца мясистыми боками не блистала – тощая, жилистая и… безумно вкусная после недельной рыбно-травяной диеты. Наскоро изжарив несколько кусков мяса, женщины с урчанием набросились на добычу.
– Много сразу есть нельзя, – повторяла Грэйн, с хрустом вгрызаясь в ребрышки.
– Да-да, нам будет плохо, – громко чавкая, соглашалась с ней Джойана.
Но в конце концов им пришлось бить друг дружку по рукам, чтобы остановиться.
– Нужно уходить. Если хуторяне недосчитаются своей овцы, то кого-то обязательно пошлют ее искать.
– Угу… Ты права… Идем.
Но прежде чем встать, графиня с наслаждением облизала каждый пальчик на руках. Хорошая овечка! Вкусная овечка!
Остаток туши – свой грядущий ужин – бережно замотали в трофейный кафтан.

Солнышко пригревало совсем по-весеннему. Над прогалинами, сплошь усеянными белыми звездочками ветреницы и сиреневыми искрами пролески, дрожал теплый воздух, а над вонючими и грязными беглянками столбом вились первые, еще сонные, мухи. Диллайнский кафтан, из которого Грэйн соорудила импровизированный заплечный мешок для переноски мяса, пропитался овечьей кровью насквозь, руки и лица женщин лоснились от бараньего жира, волосы слиплись колтунами. Со всем этим безобразием срочно надо было что-то делать, иначе преследователи найдут ролфи и шуриа по одному только запаху – да по цепочке кровавого следа. Тут уже не нужен собачий нос, хватит и диллайнского. Зато скорость ходьбы после легкого утреннего перекуса у женщин повысилась. Грэйн взбодрилась, чувствуя, как вместе с переваренным бараньим мясом из желудка по всему телу растекаются волны силы, да и Джоэйн смотрела гораздо веселее.
«Еще несколько таких дней, и из шурианской змейки выйдет отличная ролфийская волчица», – ухмыльнулась эрна Кэдвен. После последних приключений образ тощей смуглой графини в ролфийском зимнем кафтане, теплых сапогах с отворотами и в меховой шапке с традиционным волчьим хвостом, спускающимся по спине, уже не казался Грэйн таким диким. Вполне возможно, что этот наряд леди Джоэйн придется к лицу. Кроме того, на Ролэнси у нее и выбора особого не будет – или влезай зимой в меховую шубу, или замерзай.
Впереди среди подлеска блеснула вода. Ручей! Вода все еще холодная, но…
– Мыться! – решительно провозгласила эрна Кэдвен и потянула шуриа за руку в воду. – Сейчас перейдем и на том берегу устроим помывку и стирку. А потом будем сушить одежду и сами обсохнем… Змей с ними, с этими диллайнскими охотниками! Воняя на весь лес кровищей, времени мы все равно не выиграем.

На жарком апрельском солнце одежда высохла быстро, а сами беглянки не только вымылись, но и успели в шутку поплескаться, отдавая дань сытому желудку и хорошему настроению. Казалось бы, такие мелочи – утолить голод, постираться и немного согреться, а жизнь тут же расцвечивается яркими красками. И не так все мрачно.
Дальше шли бодро, без шуток-прибауток, но и без гнетущего чувства безнадежности. А уж вечером, когда устроили себе привал, покушали, заварили земляничных и брусничных листьев, так и вовсе полегчало на душе. Причем у обеих соучастниц сразу.
Грэйн лежала, опершись на локоть, и разве только не урчала от удовольствия и сытости. Костерок потрескивал и дымил, разгоняя первых весенних комаров, искры летели к лоскутку высокого черного неба меж кронами сосен, тонкий юный серп Морайг неспешно скользил к темным верхушкам деревьев… Десяток звезд над головой, полный желудок, вытянутые гудящие ноги и скрипящее после яростной помывки чистое тело – ну что еще нужно для походного счастья? Разве что трубочку выкурить еще, прихлебывая из самодельного берестяного туеска дымный брусничный чай… Воду беглянки грели по-охотничьи – калили в углях подходящие камушки и перекладывали в импровизированную «посуду». Получалось не то чтобы совсем хорошо, однако листья заварить хватало. Эрна Кэдвен, выковыривая из зубов заточенной щепкой застрявшие бараньи жилки и щурясь, пристально разглядывала Джоэйн. Идея нарядить потом шуриа в ролфийскую пушистую шапку с волчьими хвостами нравилась Грэйн все больше.
Джоне очень хотелось пообщаться, но о чем говорить с ролфийкой, какие светские разговоры могут заинтересовать женщину-офицера, она не знала. Поэтому решила задать самый пикантный вопрос о жизни Ролэнси:
– А правда, что у вашего Священного Князя несколько жен и неисчислимое количество наложниц?
От такого, прямо скажем, неожиданного проявления интереса Грэйн поперхнулась и чуть не облилась «чаем». Откашлявшись, она насмешливо спросила:
– С чего это такой интерес, Джоэйн? Себе местечко присматриваешь, а?
На самом деле, байка была не первой свежести. Чего только не придумывали о Священном Князе, какие только слухи не просачивались за толстые стены форта Логан. Особенно если учесть, что среди девушек-солдат не нашлось бы, пожалуй, ни одной, кто не мечтал бы хоть разочек залезть в постель к Вилдайру Эмрису. В переносном смысле, понятно. Практическое осуществление подобной идеи было попросту невозможно.
«Но шуриа об этом не знает», – поняла Грэйн и решила немного пошутить.
– Значит, то, что пишут в романах, – правда?
– Р-р-р… – ухмыльнулась Грэйн. – Смотря что именно пишут… Если насчет того, что каждую новую луну ему во дворец привозят трех юных девиц, то… – и она многозначительно умолкла.
«А ты как думала? На то он и Священный Князь! » Восхищению призрака мужской силой предводителя ролфи не было предела. Три девственницы каждую луну – это впечатляет, да.
«Аластар уверял, что все это выдумки. Но кто знает… мало ли…»
«Да что он там понимает, твой совиный любовник?! Куда ему до самого Князя! »
– Понимаешь, он же наш Князь. Отец всем ролфи. Положение, так сказать, обязывает. Вот и… Э! Да ты серьезно веришь, что ли?
– Было бы глупо верить тому, что пишут в бульварных романах для дам, но ведь у вашего Князя действительно несколько жен. Разве нет?
– Джоэйн, он – возлюбленный трех лун, – Грэйн снисходительно улыбнулась. – И у него должно быть три жены. Все просто. Как у Оддэйна в Чертогах три дочери, как три луны на небе, так и у Священного Князя три супруги. Но на самом деле сейчас всего две. Эрна Вигдэйн, посвященная Локки, и эрна Мэрсейл, посвященная Морайг. Глэнна к нам немилостива, увы… Совсем недавно Вилдайр Эмрис справлял тризну по своей «земной» княгине… Она тоже умерла родами, и ребеночек с нею вместе… Уже четвертая по счету, представляешь?
– А как же невинные девицы? Наши авторы очень любят писать про юных девственниц, на которых пал сластолюбивый взор Деспота с Островов.
Разумеется, во избежание обвинений в клевете, по имени Священного Князя никто в этих книжках не называл, но все синтафцы понимали, о ком идет речь.
– Девственницы… – Грэйн сделала вид, будто серьезно призадумалась. – Девственницы – это, знаешь, дело такое… Любой ролфи чует девственницу, на самом деле.
– О да! Об это как раз очень любят писать беллетристы. Как Деспот с Островов встречает очередную невинную деву и всячески соблазняет ее. Иногда это очень смешно описано. Иногда романтично. Но чаще пишут о его зверином напоре и чувственной ненасытности.
– Вот уж глупости, – буркнула ролфи. – Зачем ему соблазнять, да еще всячески… Он, знаешь ли… хм… – и замолчала, отводя глаза.
Леди Янамари слыла особой проницательной, и в данном случае факт платонической влюбленности был налицо. Точнее, на лице, на розовых от смущения щеках. И ничего удивительного тут нет. Все женщины хоть раз в жизни, но влюбляются в Повелителей. Будь Священный Князь глупым и неопрятным грубияном, к тому же плешивым и толстым, аура власти, эта волшебная призма, в глазах девицы превратила бы все его недостатки в достоинства, а если пороки оказались бы слишком явственны, то им тут же нашлись бы достойные и зачастую трогательные оправдания.
– Он… он тебе нравится? – осторожно спросила шуриа.
– О боги, Джоэйн! Нравится! Ха! Он – вожак, понимаешь? Он – самый сильный, самый… Он – Волк Архипелага! Да я была бы счастлива хоть раз заплести ему косу, но… Я служу Локке, а не Глэнне. Выносить ему волчат может только посвященная Глэнны… А наложниц он не держит. Это нельзя, Джоэйн, это против воли богов. Союзы ролфи нерушимы, а союз Князя, он… – она вздохнула и умолкла.
«Как романтично», – решила Джона.
«Только не вздумай насмехаться над эрной , – предупредил Эйккен, грозя наследнице кулаком. – Знаю я тебя, змеищу языкатую ».
«И не думала».
– Нравится… – продолжила ролфи. – Он и тебе понравится, когда увидишь. Уж поверь мне. Ах, эти косы, Джоэйн, эти косы… А плечи – знаешь, какие у него плечи? Во! – И показала, разведя руки. – А руки! Да мне и двумя ладонями не обхватить одно его предплечье! А… Эх! да что говорить…
Грэйн даже представить не могла, насколько хорошо ее понимала Джона.
– Ну, вот примерно так Вилдайра Эмриса, то бишь Деспота, и описывают в этих романах. Как могучего жестокого варвара, разбивающего женские сердца и покоряющего женские тела, – Джойана усмехнулась. – Это, как ты понимаешь, была цитата.
В какой-то момент в голову шуриа пришла парадоксальная мысль: «А что, если эти истории сочиняются по заказу самого Священного Князя или лорда Конри? Потому что в Синтафе у Вилдайра Эмриса, благодаря любовным романам, огромное количество горячих поклонниц». Ведь у каждой грамотной девицы под подушкой хранится хотя бы один томик о дерзких и мужественных воинах родом с Островов. Нет, это точно задумка хитроумного шефа ролфийской разведки.
– Лорд Конри настолько же неотразим? – спросила леди-шуриа.
– Конри женат, – мгновенно посуровев, отрезала Грэйн и, насупившись, принялась набивать трубку.
– Но он же не давал обета безбрачия, и он – взрослый мужчина, – Джона как бы разговаривала сама с собой, но при этом исподтишка поглядывала на подозрительно замолчавшую ролфийку.
Когда девушка вдруг становится столь категорична и консервативна, то это никогда не бывает просто так.
И опять-таки Джоне пришлось убедиться в этом на собственном опыте. Кое у кого имелась законная жена и не расторжимый ни при каких обстоятельствах брак. И, в конце концов, с этим фактом ей самой пришлось смириться.
– Но ведь его жена сбежала. И разве он теперь не совсем-совсем одинок?
«Ах, ты ж ползучая! Подбираешь к эрне ключик? »
«Пытаюсь найти общий язык», – поправила деда-прадеда Джона.
– Его жена – паршивая безмозглая сучка! – Грэйн яростно сверкнула глазами и продолжила в запале: – Эту дрянь мало повесить! Да ее… загрызть ее, шлюху, или шею ей свернуть! Браки священны! А эта дрянь мало того, что опозорила ложе второго после Князя… р-р… – и зло затянулась дымом.
– Как у вас все строго! А лорд Конри не может подать на развод? Или послать кого-нибудь разыскать и похитить свою неверную жену? Кстати, а как положено карать неверных супругов по законам ролфи?
– А ты спроси у своего предка, – огрызнулась ролфийка. – Хотя с тех пор много что изменилось. Раньше неверного супруга, уличенного в измене, бросали, связав, свиньям, а тех свиней потом отдавали Локке или Морайг… А теперь, бывает, что и разводятся. Только это непросто и очень недешево. А послать за ней… Ха, Джоэйн, да кого бы он за нею послал? Мужчину она может соблазнить или обмануть, а женщина… женщина ее просто не довезет. Эта дрянь еще давным-давно научилась стравливать между собой мужчин. Проклятие, да мой отец и Конри…
А вот расспрашивать Грэйн про отца Джона не решилась. Для любящей дочери отец – святыня. И незачем лезть в загадочную ролфийскую душу с доверительными разговорами о самых близких. Поэтому шуриа вернулась к любовным романам:
– В одном романе я как-то читала про всемогущего и всесильного шефа разведки, у которого была предательница-жена. Она сбежала, но он ее настиг и убил и еще пять глав мучился муками совести, но потом ему встретилась благородная невинная дева, которая пленила его жестокое сердце. Пленение заняло аж целых десять глав. Девица оказалась очень последовательная и настойчивая. И всемогущий вельможа пал жертвой ее чар и красоты. Это тоже цитата. И когда он ею овладел… О! – Джона закатила глаза, не скрывая восторга от доблести книжного героя. – Честное слово. На целых две главы описаний. По десять страниц каждая. Это был самый популярный роман прошлого года.
Призрак предпочел слушать пересказ, лежа на спине и подрыгивая ногами от хохота.
– Чушь собачья, – буркнула Грэйн, отворачиваясь. – У нас как-то поймали одного такого… торговал этими… романами. С картинками. Обложили его же книжонками и спалили во славу Локки. Теперь понятно, чего у вас всех такая каша в голове. Меньше надо читать всякой дряни. Тьфу!
Джона не удержалась и хихикнула. Уж больно заразительно веселился призрак эрна Янэмарэйна.
«Ты меня порадовала, Джони! Уж ты меня повеселила! »
Грэйн, в свою очередь, разозлилась. И на рассказчицу, и на автора мерзкой книжонки, возводящей поклеп на Рэналда эрна Конри, и на то, что ее собственные щеки пылают от смущения. Она пыхтела трубкой и бурчала под нос:
– Десять страниц… ну надо же… Тьфу! Разврат какой…
– Я сама взрослая женщина, но никогда и представить не могла себе, чтобы это делали так… изощренно. Одни только виноградинки чего стоили… – призналась леди Янамари и тоже покраснела. – На три страницы. Представь?
«О-хо-хо-о-о! » – выл призрак.
– Боги… – Грэйн представила и сплюнула, не сдержав отвращения. – Вешать, вешать… А если бы это прочитали девушки?! Или дети? У вас все время такое пишут? Воистину, ваша империя заживо разлагается.
– Ох, эрна, в этом сезоне в моде романы про… нежную мужскую дружбу.
– Это… как? – не поняла Грэйн.
– Это… – Джона не знала, как объяснить, чтобы ролфи поняла ее правильно и саму не посчитала извращенной развратницей. – Это когда оба возлюбленных героя мужского пола. Завозят эту гадость, правда, из Свободных Республик, и торгуют из-под полы, но… купить можно в любом магазинчике.
– Джоэйн, – сурово молвила Грэйн. – В Ролэнси за такое посадили бы на кол. И продавца, и покупателя – рядышком. На фоне горящего магазинчика.
– Но, говорят, на флоте и в армии такие вещи случаются частенько. Из-за переизбытка одиноких мужчин.
– Ну, во-первых, в нашей армии служат и женщины, если ты не заметила, – буркнула ролфи. – И армия… она же не в пустоте существует. В конце концов, всегда есть женщины в белых платьях. А на флоте… Я не хочу этого знать, Джоэйн. Но, полагаю, они как-то обходятся. На корабле есть же еще и козы…
Предок ржал, точно конь.
«И козы, и овечки, и даже собачки. Джони, хочешь, я тебе расскажу про то, как… »
«Не хочу!»
Шуриа сидела вся красная от смущения и смеха, несказанно сожалея, что завела такой опасный для морали разговор, и подумала, как бы так аккуратно спросить у Аластара насчет козочек на его кораблях. Положены ли по уставу, или офицеры просто закрывают глаза на шалости подчиненных. Хотя, конечно, вопрос был чреват ответом в стиле диллайнского князя, то бишь откровенным и беспристрастным. Если козочки имели место быть, то Аластар Эск скрывать не станет.

Рэналд эрн Конри

Весенние шторма, рожденные у таинственных берегов ледяного Морайлэнта, Дома Морайг, не нанесенного ни на одну из карт этого мира острова, докатились до Архипелага и накрыли Эйнсли серым покрывалом дождей. Корабли, словно чайки со сложенными крыльями, качались на внешнем рейде, невидимые за пеленой ненастья. Северный ветер – тревожное дыхание богини – трепал знамя Бегущего Волка на флагштоке замка Эйлвэнд и гнал свинцовые волны залива Мэрддин в устье Лейт. Впрочем, наводнения не грозили столице Ролэнси вот уже без малого сотню лет. И благодарить за это следовало упрямых ролфийских строителей и священную княгиню эрну Мэрсейл, чьи рунные плетения, навечно врезанные в гранит и базальт набережных Эйнсли, хранили город от капризов Морайг. Вся ярость волн несчетное количество раз накатывалась на черно-серый морской щит Эйнсли – и расточалась с пристыженным шипением. Воля «морской» супруги Вилдайра Эмриса и власть, дарованная ей Серебряной Луной, каждый раз оказывались сильнее. Однако пытаться смирить ветер не смела и она. Морайг непостоянна в своей милости, и никогда не угадаешь, что именно может вызвать ее гнев. Какой бы благосклонностью богини ни пользовалась эрна Мэрсейл, она была всего лишь человеком, женщиной – единственной посвященной Морайг женщиной среди всех ролфи, воплощением богини, но все-таки не самой богиней. Начертанные княгиней руны хранили берега и корабли, но только до тех пор, пока Морайг это позволяла. Попробуй преступить положенные человеку границы силы и знания – и сразу поймешь, почему люди все-таки не боги. Ролфи это очень хорошо помнили. В конце концов, их история хранила достаточно наглядных примеров. Единожды разгневав Глэнну, ролфи до сих пор не могли ее умиротворить, в буквальном смысле пожиная горькие и скудные плоды ее немилости. А Локка, преданная отступниками-диллайн, наоборот, отвернулась от совиного племени родных детей и покровительствовала теперь приемным – ролфи…
Конри думал обо всем этом, пока, придерживая одной рукой парадную треуголку, а другой – ворот раздуваемой ветром шинели, поднимался от каретного подъезда к центральной лестнице замка Эйлвэнд. Как и любой посвященный Морайг, он находил погоду отменной и ничуть не удивился, заметив на балконе северного, «морского», крыла замка высокую женскую фигуру в темно-сером. Откинув за спину белые косы, эрна Мэрсейл внимала голосу богини, не замечая ни насквозь промокшей одежды, ни лорда-секретаря внизу. Отлично понимая, что княгиня его не видит – да и вообще никого не видит и не слышит, погруженная в общение с божеством, – Конри тем не менее почтительно склонился, едва не поскользнувшись на мокрых гранитных ступенях. Неведомо, сколько продлится молитвенный транс посвященной, но, хотя несомые лордом-секретарем вести предназначались не в последнюю очередь и для ее ушей, он и не думал роптать и досадовать. У богов нет привычки дергать своих посвященных по пустякам, так что Конри подождет, сколько потребуется. Тем более что лорду-секретарю было о чем поговорить и с «огненной» женой Вилдайра Эмриса.
В некоторых вещах ролфи – страшные консерваторы. Например, убранство личного кабинета Священного Князя, именуемого также Залом-с-Очагом, принципиально не менялось уже лет двести, чуть ли не с момента постройки замка, и вряд ли изменится за следующие двести лет. Конечно, стекла в узких стрельчатых окнах стали прозрачней, а отопление в замке не так давно модернизировали, да и вместо каменных плит пол теперь покрывал дубовый паркет, однако Очаг так и остался именно очагом, упорно не желая именоваться камином, потолочные балки по-прежнему хранили копоть прошедших лет, а княжеское кресло с оскаленными волчьими головами на подлокотниках было сработано еще в те годы, когда косы Вилдайра не успели побелеть. Монументальное это кресло из почти черного мореного дуба с легкостью выдерживало не только вес могучего тела Повелителя Архипелага, но и присевшую на подлокотник эрну Вигдэйн, «огненную» княгиню. Зажав в зубах костяной гребень, супруга Вилдайра старательно плела правую, «Локкину» косу Священного Князя. Выбеленные возрастом, положением и магией тяжелые пряди Вилдайровых волос струились в ловких сильных пальцах княгини и стекали ей на колени. Поглощенная своим занятием, эрна Вигдэйн без голоса мурлыкала то ли песенку, то ли заклинание, и ни один волосок не выбивался из ритуального плетения.
– Мой князь, – приветствовал властительное семейство Конри. – Княгиня.
«Огненная» кивнула, не поворачивая головы, а вот князь дернулся было ответить на приветствие, но эрна Вигдэйн раздраженно зашипела сквозь гребень, и Вилдайр снова замер в кресле, чуть виновато улыбнувшись.
– Присаживайся, Рэналд. Что погода?
– Штормит, милорд. – Шеф всесильной Вилдайровой «канцелярии» благодарно расстегнул мокрую шинель и повесил ее на крюк у очага. В эту комнату слуги не допускались. Конри доподлинно знал, что, помимо него самого, у семейного княжеского очага сиживали только избранные лорды Адмиралтейства да оба генерал-фельдмаршала, а более, пожалуй, никто. Хотя, имея дело со Священным Князем, никогда и ни в чем нельзя быть до конца уверенным. И все равно, честь оказаться допущенным в Зал-с-Очагом согревала Конри в самый ненастный день, да и не так уж много лет прошло с тех пор, как он впервые переступил этот порог.
– Обсушись у огня, лорд Конри. – Вигдэйн выпустила изо рта гребень и, перехватив косу одной рукой, принялась быстро обматывать ее конец полоской волчьего меха. – Выпей горячего эля. Мы скоро закончим.
– Благодарю, миледи. – Конри придвинул к себе скамеечку и присел у очага, стряхивая дождевые капли с собственной прически.
Все ролфята рождаются с волосами темно-серыми, словно шкурка настоящих лесных волчат, и лишь потом возраст и перемены статуса выбеливают им косы. Чем ты выше, чем ближе к богам, чем большая сила тебе подвластна, тем светлее становятся серо-русые пряди, пока не сравнятся в белизне со снегами равнин Ролэнси и шкурой волков из Оддэйновой Своры. У полукровок не так. Конри доводилось встречать смесков, беловолосых и зеленоглазых от рождения, но внешнее сходство еще не делает полукровку настоящим ролфи. Говорят, в юности старшего сына синтафского императора – Вилдайра Эмриса, и не сразу отличить было от чистокровного диллайн, но дух его всегда был истинно ролфийским, и вот его пепельные волосы побелели, а совиная желтизна взгляда сменилась волчьей зеленью…
– Итак, есть ли новости о нашей Гончей, Рэналд? – Получив возможность двигаться, Вилдайр покрутил головой и благодарно улыбнулся своей княгине. Эрна Вигдэйн соскользнула с подлокотника и прошелестела подолом мимо Конри, чтоб налить князю эля.
– Что считать новостями, мой князь… – лорд-секретарь пожал плечами. – По всему Синтафу разыскивают бесследно пропавшую янамарскую графиню. Пока безуспешно. Сухопутные границы с государствами Конфедерации перекрыты, всех путешественников пропускают через «мелкое сито». Конфедераты уже составили коллективную ноту имперскому правительству, но покуда еще не предъявили, насколько мне известно. Дело начинает попахивать дипломатическим скандалом, но когда это Эсмонд-Круг тревожили такие мелочи?
– О, – мурлыкнул Вилдайр в свою кружку. – Неплохо, неплохо… Скандалом, но покамест еще не порохом, Конри?
– Увы, нет, мой князь.
– Парочка провокаций со стороны конфедератов могут это исправить?
– Я уже обдумываю организацию нескольких таких моментов, – Конри кивнул. – От подобных резких движений на границах страдают прежде всего торговые связи, и нам на руку, если финансовые реки между Империей и Конфедерацией несколько обмелеют.
– Займись, – повелительно приподнял кружку Вилдайр. – Когда сцепятся банкиры, пух и перья от этой драки пощекочут нос Атэлмару. И отчасти отвлекут его ищеек от нашей посланницы и ее добычи.
– Ищеек, но не эсмондов, – резко возразила княгиня Вигдэйн. – Весь Синтаф светится от ловчей магии диллайн. Ее ищут. Локка охранит свою посвященную от подчиняющей магии, но серьезная облава рано или поздно даст результат.
– Насколько серьезная, Вигдэйн? – Эмрис остро глянул на супругу.
– Весьма серьезная, уверяю тебя. Богиня охраняет эрну Кэдвен, но лишь от магии. От пуль и сабель ей придется уворачиваться самой. И путать след, чтоб собаки не начали хватать за пятки.
– Раз ее ищут эсмонды, значит, ей пока все удается. И это хорошая новость. Что-нибудь еще, Конри?
– Морская граница Синтафа перекрыта также. В море вышли даже те сторожевики, что едва держатся на плаву. Это не поможет имперцам заштопать все дырки, конечно, но… О! Эрна Мэрсейл!
– Конри, – несколько гнусаво отозвалась на приветствие «морская» княгиня, стремительно вошедшая в Зал-с-Очагом. – Принес новости о синтафских морских рубежах, верно? Погоди, пока я отряхнусь и выпью глоток чего-нибудь горячего… о, спасибо, Вигдэйн!
Промокшая насквозь эрна Мэрсейл шмыгала покрасневшим носом, а с подола ее серого платья на пол натекла целая лужа, однако выглядела княгиня довольной и веселой.
– Уф! – в несколько могучих глотков осушив кружку, «морская» жена Вилдайра принялась выжимать свои мокрые косы. – Расстилай свою карту, лорд Конри. Я сейчас… минутку…
– Как там наши корабли, Мэрсейл? – нетерпеливо спросил Священный Князь.
– Все целы, мой князь, все до единого, и ни одной рыбачьей лодочки не унесло в море. Морайг оказалась милостива на этот раз. Нынешний шторм обойдется для нас без последствий. Сейчас взор богини устремлен к берегам Синтафа, и я бы не назвала этот взгляд доброжелательным.
– Они закрыли границы, – повторил Конри, разворачивая на столе большую карту. – Во всяком случае, попытались.
– Попытались, верно, – посвященная Морайг фыркнула. – Но Эсмонд-Круг, как всегда, перемудрил. Не стоило им компенсировать своей магией недостаток кораблей береговой охраны, вот что я вам скажу. Запереть свои воды кольцом магической блокады – несусветная глупость, особенно учитывая, что она не удалась.
– Морайг гневается? – полюбопытствовала Вигдэйн и ухмыльнулась.
– Морайг забавляется, – эрна Мэрсейл злорадно хохотнула. – Эсмонды могут петь свои заклятия, молиться, водить хороводы на берегу и усеивать перышками полосу прибоя – все их колдовство рассеялось, как перья под дыханием ветра. Морайг укрыла прибрежные воды Синтафа таким плотным туманом, что там целые эскадры могут разойтись бортами в десятке эдмэ друг от друга и ничего не заподозрить.
– А тот корабль, что должен забрать эрну Кэдвен с побережья? – Конри сделал вид, что и впрямь обеспокоен. – И наш эскорт для него? Не затеряются ли они в тумане? Морайг поможет им, эрна Мэрсейл?
– Конри, – резко ответила княгиня. – Не уподобляйся щенкам в балагане ярмарочного фокусника. Чудес не будет. Богиня – не фокусница и не бродячая гадалка, она никогда и никому не дарит победу. Боги просто уравнивают шансы, и это единственное, на что может надеяться человек. Все остальное – в наших собственных руках. С другой стороны… я уже давно живу, Рэналд, но до сих пор не слышала о заклинании, которое сравнилось бы по эффективности с новеньким линейным кораблем.
– С восемью десятками отменных пушек на борту, – нежным грудным голосом уточнила Вигдэйн, вернувшись к расчесыванию волос своего супруга и повелителя. На очереди была левая, «Морайгова» коса, но, верно, жены Вилдайра заранее обсудили очередность своих священных обязанностей, так что «морскую» княгиню с гребнем подменила «огненная».
– Вот именно, – Мэрсейл подтвердила ее слова рубленым кивком. – Вот когда один год диллайнских молений будет равен одному фрегату, тогда я, может быть, и решу испугаться. Не раньше. Не беспокойся о магии, Рэналд, она ничего не стоит в море. Даже талант капитана, скорость и количество пушек ничего не стоят против воли Морайг. Но коль скоро дело дойдет до столкновения, я поставила бы на твоего капера и наш эскорт, если они все-таки не разминутся, против синтафских сторожевиков.
– Тогда остается только ждать, – Конри глянул на князя.
– Принеси жертвы, – спокойно посоветовал тот. – Я уже принес. Может быть, поможет.
– Мой князь… – лорд-секретарь покосился на обеих жен Вилдайра, но все-таки решил спросить: – Позвольте все-таки вопрос. Касательно леди-шуриа.
– Валяй, – благосклонно кивнул Вилдайр.
– Вы так и не определили для меня очередность задач, милорд. Кто или что важнее – остров Тэлэйт или жизнь леди Янамари? Если, к примеру, эрна Кэдвен не сможет уберечь ее… не от пули, но от болезни, или шторма, или Проклятия Сигрейн, в конце концов?
– Рэналд, – Священный Князь мягко улыбнулся, – они равно важны. Остров и графиня. Тэлэйт и шуриа. Одно связано с другим, и я желаю получить и то и другое. По отдельности они гораздо менее ценны, чтоб ты знал. Если эрна Кэдвен не убережет леди Янамари и посмеет вернуться, ты, конечно же, можешь ее расстрелять, но учти – в том случае, если в результате нашей авантюры графиня погибнет, я повешу тебя. Так что отдавать нашу Гончую под трибунал будет уже твой преемник. Что? Ты удивлен? Или мне следовало предупредить тебя, что от успеха этой операции зависит не только шкура дочки Сэйварда, но и твоя?
– Нет, мой князь. Я не удивлен.
– Для шефа моей Канцелярии ты слишком неумело врешь, Рэналд, – Вилдайр показал зубы. – Исправляйся, пока еще есть время. Так. Мэрсейл, что с погодой к северу от Конрэнта?
– Без перемен, Вилдайр. И если ты все еще планируешь отбыть к флоту на Конрэнт, терпи. Попытка покинуть залив Мэрддин в ближайшие три дня будет очень неразумной. Ты даже до внешнего рейда не доберешься, разве что вплавь, загребая по-собачьи.
– Хорошо. Конри, ты слышал. У тебя есть три дня, чтоб подготовить все текущие дела к передаче вероятному преемнику. Насколько я помню, у тебя их целых четверо на выбор. Завтра с утра выбери одного и представь кандидатуру, я рассмотрю. Ты отправляешься со мной. Проливы, Тэлэйт, северяне, конфедераты, высокие волны и трепет парусов над головой… Что еще нужно для счастья посвященному Морайг? Пора бы тебе растрясти жирок, лорд-секретарь. Заодно и к месту событий поближе окажешься, не придется терзать себя бессмысленным ожиданием. А теперь ступай. Жду тебя вместе с утренней кадфой и свежим номером «Голоса Эйнсли» под мышкой.
– Мой князь, – лорд-секретарь послушно набросил так и не успевшую просохнуть шинель. – Княгини.
– Принеси жертвы, Конри, – повторила совет супруга эрна Вигдэйн.
– И помяни своего приятеля Сэйварда возжиганием наконец-то, – добавила эрна Мэрсейл. – Нечего тут стесняться. Кто узнает, кроме тебя, него и Морайг?
– Непременно, мои княгини, непременно. Так и сделаю, – почтительно пятясь, он поклонился и открыл дверь спиной. И лишь когда между ним и священным семейством оказалась не одна дверь, а несколько, а в лицо ударило дождем и ветром, позволил себе тихо, но очень грязно выругаться. Вот она, обратная сторона пресловутой «всесильности». Впрочем, если кто-то и обольщался насчет влияния лорда Конри на Вилдайра Эмриса, то только не сам лорд-секретарь. Священный Князь проштрафившимися шефами своей «канцелярии» закусывал без особенных сожалений. Рэналд всегда об этом помнил, но… Видят боги, это же все равно ничего не меняло.

Джойана Алэйа Янамари

Жаль, нет у людей крыльев, и что бы там ни говорили про диллайн, чьими оберегающими духами всегда считались совы, но и они способны оторваться от земли лишь в снах своих. Закат выдался кровавым, а потом небо затянуло тучами и на землю пала непроглядная тьма. А выше облаков, должно быть, тишина, и тусклый свет убывающей Шиларджи застит отблеск серпика Хелы. Дилах же отвернула свой свирепый лик от смертных земель и освещает сейчас тропы мертвых.
Джона складывала шалашиком веточки, готовясь совершить ритуальное возжигание, а дух ее буйного и неправедного предка-ролфи сидел на корточках напротив. Он терпеливо ждал, безмолствуя и созерцая каждое движение рук наследницы. Молчала и Джойана. Они и так наговорили друг другу достаточно, в общем-то. И хорошего, и плохого. Нельзя сказать, чтобы Джона сумела полюбить Эйккена, как родича и пращура. Или научилась его понимать. Для этого не хватит и целого столетия совместной жизни. Он убивал шуриа, топил их и жег заживо – и считал себя правым. Но эрн Янэмарэйн пошел против своих же сородичей, когда взял в жены девушку-шуриа. И умудрился так насолить всем, что по нему ни разу не зажгли «родительскую» свечу.
Капелька крови Безумного Эйккена молила о прощении, память шуриа взывала к мести, и к чьему голосу прислушаться, Джона так до последнего момента и не решила.
«Если ты не можешь простить, если не найдешь в себе сил пожелать для меня короткой дороги к Отцу Дружин, то даже не пробуй , – сказал призрак и невесомо накрыл своими ладонями руки Джоны. – И я не обижусь ».
Врать и притворяться смысла не имело никакого. Не здесь и не сейчас.
«Ты надоел мне, я устала от тебя, Эйккен. Я хочу, чтобы ты ушел. И… я почти уверена, что буду скучать по тебе. Что прикажешь теперь делать?»
Несколько долгих мучительных минут глаза в глаза. Ночь откровений, она не только для смертных и прóклятых, она и для мертвых и всеми забытых одинакова: хочешь, чтобы услышали, – не молчи. И заживо сожженный когда-то эрн заговорил. Прерывающимся шепотом, задыхаясь и подыскивая нужные слова:
«Я бы остался, как остался тогда… Я ведь хотел найти ее, хотел спросить… А ты – шуриа, и тебя даже зовут так же. Ты другая, но… веришь, Джони, я бы остался… Повинился бы… служил бы тебе, как пес цепной… Искупил бы… постарался… Я так думал. И вдруг увидел… когда эрна Кэдвен сказала про «родительский» огонь… я впервые увидел отблеск. Согласись, ведь негоже душам бродить бесприютными? Если у живых людей должен быть дом, то и у душ – хоть какой-то приют… В самом конце пути ».
Разве не прав эрн Янэмарэйн? Разве хотела бы она, чтобы так же скитался Бранд – одинокий и никому не нужный? Он ведь разным был – ласковым и беспощадным, жестоким и милосердным, упрямым и покорным. Все люди разные, все люди особенные, одинаковых нет, и в каждом есть что-то такое… Душа, наверное. И как поделена власть между уголовными и гражданскими судами, так живым не дано судить мертвых. Пусть Оддэйн решает, достоин ли Эйккен Янэмарэйн встать в строй его Дружин, пусть прощает или карает за любовь к шуриа. А кто такая Джойана Алэйа Янамари на этом суде? Никто.
Огонек занялся на диво быстро, словно только и дожидался, когда в душе Джоны утихнет буря.
– Иди, Эйккен, иди к Отцу, – сказала она. – Узри след его Своры и присоединись к ней как равный. И пусть в твоей душе будет мир. Я так хочу.
Никому не дано видеть Путь Ролфи через нездешнюю ледяную равнину. Никому, кроме шуриа. А похож он на золотистую дорожку света на снегу, какая бывает от зажженной в окне лампады. Едва уловима глазом, чуть заметна, и все равно нет лучше знака, что где-то тебя кто-то ждет. И дождется.
Призрак степенно поправил перевязь своего меча, расправил плечи… Но прежде чем сделать первый шаг, помедлил, решаясь спросить о чем-то важном.
«Скажи мне, Джони… Иначе я никогда не узнаю. Скажи мне, она любила меня? »
Наверное, он заслужил… А если и не заслужил, то пусть это будет подарком.
– Шуриа никогда не рожают детей нелюбимым, Эйккен. Она тебя любила, так и знай.
«Спасибо, Джони. Прощай ».

Грэйн эрн-Кэдвен

Вызванная внезапной сытостью эйфория, безмятежные сплетни у костерка об облеченных властью мужчинах и глубокий сон без сновидений – что может быть прекраснее в долгом утомительном походе? Душа и тело, истомленные бегством по лесам и полям имперских провинций, жаждали передышки, хоть коротенькой, хоть на несколько сумрачных предутренних часов… И получили. Но, конечно же, желудочный разврат, фривольные разговорчики и вызванная отдыхом общая расслабленность и умиротворенность не могли не выйти беглянкам боком.
Украденная овца оказалась настоящей свиньей в том смысле, что очень быстро закончилась. А вновь голодать после краткого периода насыщения… непросто это было, в общем. Совсем непросто. Тем более для Грэйн. А повторения овечьей охоты пока не предвиделось. Тут бы самим ноги унести, уже не до овцекрадства…
Наверное, им все-таки неоправданно повезло. Случайность, а может – воля богов, а скорее – обострившийся с голодухи нюх или то самое чутье на ловушки, что просыпается в каждом беглеце, который уже слышит, как заходятся в звонком лае за спиной настигающие гончие и щелкают взводимые курки ружей охотников. Или все было еще проще – не кончись в одно далеко не прекрасное утро у ролфи табак, не почуяла бы озверевшая Грэйн характерный запах дыма чуть ли не за лайг. И тогда продрогшие и промокшие беглянки непременно сунулись бы на дорогу, успокоенные привычной безопасностью ночных проселков империи – и попали бы прямиком в радушные объятия полицейских, а может, и ополченцев из цепи облавы.
Потому ролфийка лежала сейчас в придорожной канаве, сквозь редкие кустики наблюдала за «охотниками» на той стороне и предавалась отчаянию, пока шуриа не видит. Выхода эрна Кэдвен пока не находила, а демонстрировать свой страх и досаду спутнице не собиралась.
Джоэйн («Шуриа!» – мысленно поправила себя Грэйн…), непривычно притихшая после отправления ритуала «родительского» огня, свернулась змеиным клубочком под разлапистой елкой шагах в двухстах позади укрытия эрны Кэдвен и пыталась сохранить в сухости жалкие остатки их боеприпасов. Во всяком случае, Грэйн на это рассчитывала. Она даже мимолетно улыбнулась этой перемене – одной из многих перемен в их отношениях. Каких-то десять дней прошло с тех пор, как шурианская гадюка вероломно ужалила ролфийку в спину – даже шишка еще не до конца прошла! – и вот уже Грэйн, ни мгновения не колеблясь, доверяет леди Джоэйн не только спину, но и оружие… Как случилось, что пленница превратилась в… нет, не подругу, конечно, и уж точно не в соратницу! – но в спутницу? Спасение из петли? О да, тут нет смысла лукавить – это Грэйн оценила. Любой оценит, не только ролфи. Но это была лишь малая толика от настоящей причины, которой эрна Кэдвен пока не знала. Она доверяла шуриа… боги, вы слышите это? Вы негодуете?
«Что-то непохоже, чтоб Локка и Морайг одобряли такой союз, – подумалось Грэйн. – Впрочем, как знать… Не на это ли рассчитывает Вилдайр Эмрис, надеясь примирить шуриа и ролфи?»
Особенно если в жилах шурианской женщины течет исчезающе тонкая, но все же отчетливая струйка ролфийской крови. Грэйн оценила благородство поступка последней в роду Янэмарэйн. Интересно, колебалась ли она, зажигая путеводный огонь для древнего своего предка, любить которого Третьей  было в общем-то не за что? От призрака ведь была ощутимая польза. Пребывай он по-прежнему с ними, и не было бы риска нарваться на засаду… Но дух эрна Эйккена ушел дорогой воинов искать след Оддэйновой Своры, а это значит – шуриа была искренней в ритуале. Предпочла благородный долг родича жестокой практичности! Богини, а речь точно о шуриа?!
Грэйн покрутила головой, удивленная простотой ответа. Да, пожалуй, что так… Именно это деяние леди Янамари… эрны Янэмарэйн? – и вызывало в ролфийке противоестественное чувство доверия. Ты можешь быть изощреннейшим из лгунов, самым изворотливым из гадов, когда-либо ползавшим под тремя лунами, – но под огненным взглядом Локки не лжет никто. Богиня не потерпит двуличия и предательства. Либо ты честен до конца, до самого своего естества открыт ее взору – либо ты пепел и прах, и само имя твое развеет ветер… Раз Локкины когти не впились в змеиный хвост, значит… не такая уж шуриа и змея, как оказалось. И кто знает, может быть, из леди Джойаны Янамари и впрямь получится когда-нибудь эрна Джоэйн Янэмарэйн, а?
Если только обе они не закончат свои дни прямо здесь и сейчас, в кольце облавы, прорваться из которого, наверное, и можно… но Грэйн пока не представляла себе, как же это сделать.
В горле саднило, в носу першило, живот, грудь и бедра, казалось, намертво приклеились к ледяной глине, липкая жижа медленно просачивалась сквозь одежду. Больше всего ролфи сейчас боялась закашляться или чихнуть, и тут уже непонятно, что хуже – огласить ночной Синтаф кашлем или начать с хлюпаньем выползать из канавы… Нет, все-таки знала. Хуже всего была начинавшаяся головная боль – характерная распирающая тяжесть, угнездившаяся меж бровей и уже оттуда растекавшаяся к вискам. Грэйн казалось, что это у нее мозги спекаются, но на деле все проще. Простуда. Очень вовремя.
«Если я свалюсь, Джоэйн тоже конец, – подумала ролфи, но все-таки в минутной слабости ткнулась лбом в холодную грязь, надеясь немного оттянуть подступающий жар. – Боги, только не сейчас…»
Синтафцы хрустели амуницией, жевали табак, плевались, дымили трубками и звякали оружием в каких-то нескольких шагах от нее. Чтобы как-то отвлечься, ролфи принялась сосредоточенно разглядывать вражий заслон. Зрелище неутешительное. Пусть имперские смески и смотрятся сборищем оборванцев, оружие у них настоящее. Вон и офицер с ними, и еще какой-то хмырь в долгополом кафтане… Солдат-загонщиков (подумав, Грэйн все-таки решили определить невнятное ополчение как солдат) было всего десятка полтора, но двум измученным беглянкам этого более чем достаточно. И наверняка этот кордон не один, а по дорогам еще и патрули теперь бродят… Когти Локки!
«Про дороги можно забыть, – мрачно решила Грэйн. – Про уединенные хутора и заброшенные сараи – тоже».
Слезы Морайг, а ведь они так хорошо шли! Неплохо шли, весьма неплохо. Расстояние до побережья, казавшееся прежде непреодолимым, стремительно сокращалось. Каких-то лайгов сорок, может, уже и меньше – они и впрямь немало прошли благодаря украденной овечке! Каких-то сорок лайгов… Грэйн уже почти слышала, как рокочут серые волны моря Кэринси, накатываясь на берега Синтафа. Почти чуяла соленый морской ветер. Почти вырвались!
Что бы сделала сама эрна Кэдвен, доведись ей устраивать облаву? Пустить по всем дорогам патрули, рассадить по кустам секреты, окружить район и начать тщательно прочесывать округу, медленно сжимая кольцо. Частой цепью, чтоб и мышь не проскочила. Лучше – с собаками. Собак она пока не чуяла, но, может, это из-за насморка, и скоро она вообще ничего не учует! Вопрос лишь в том, а хватит ли у преследователей людей на такую масштабную облаву? По всему выходит, что хватит.
Два дня, ну хорошо, пусть три… И вот на пути вырастают синтафские оборванцы с мушкетами, а подсказать безопасную дорогу больше некому, и боги молчат, молчат…
Обходить. Петлять. А потом – прорываться! И держать сухим порох, чтоб уж точно не попасть больше в когти охотников живьем. Обложили… с-сволочи!
Медленно-медленно, по доли дэма сдвигая свое тело, Грэйн начала отползать от дороги. Голова налилась болезненной тяжестью и клонилась книзу, но сейчас, когда ролфи стелилась на брюхе по жирной ситнафской земле, это было не так уж и плохо.
«Что я скажу Джоэйн, а? Что?»
Впрочем, говорить ничего и не пришлось. Промокшая шуриа тихонько шмыгнула носом, вопрошая без слов, Грэйн помотала головой, растерла грязь по лицу и молча показала на лес. Беглянки, пригибаясь и вздрагивая от падавших за шиворот ледяных капель, шмыгнули в ельник. Дождь шуршал, заглушая их шаги и урчание в пустых животах. Лес превратился в капкан, но… Приближался рассвет, а выхода из ловушки все равно не было.

Дождь моросил всю ночь без остановки, такой мелкий и противный, какой бывает в самый разгар осени. Сумрачный темный ельник глушил все звуки, и беглянки, укрывшиеся под выворотнем, слышали только мерное тихое шипение. Ни шагов, ни голосов, ни характерного звяканья оружия. В такую паршивую погоду да еще ночью загонщики не спешили соваться в лес.
«Плохо. Все плохо», – думала Джона, прислушиваясь к тяжелому дыханию ролфийки.
Горячая, вялая, больная. Плохо.
– Ты заболела?
Не ради ответа спросила. Хватило легкого касания губами раскаленного лба. Джона всегда так делала, когда дети болели. Только Грэйн не малышка, и нет под рукой ни лекаря, ни знахарки, ни горячего молока с медом.
Сквозь красную муть перед глазами шуриа казалась расплывчатой, какой-то зыбкой, словно Грэйн смотрела на нее поверх дымного костра. Ролфи и сама не замечала, как трет веки и переносицу, пытаясь сосредоточить взгляд на Джоэйн. Получалось плохо – шуриа так и норовила растечься туманом. Руки у нее были просто ледяные. «Это не я, это ты заболела…» – ужаснулась Грэйн и помотала головой, пытаясь одновременно и отдышаться, и сказать достаточно твердо и убедительно:
– Нет. Просто устала. Я не могу заболеть. Мне нельзя.
– Да уж. Устала ты. Это видно, – мрачно вздохнула Джона. Не любила она героев-самоубийц, не ведающих о том, что в мире существуют теплые одеяла, грелки, клистиры, ланцеты для кровопускания и уксусные протирки. И совершенно зря. Потому что без героев обойтись можно запросто, а без клистиров и грелок иногда не проживешь и суток.
Быстро темнеющий лес тошнотворно кружился вокруг Грэйн. Чувствуя, что ее вот-вот стошнит, ролфи в поисках опоры откинулась на торчащие за спиной корни выворотня и закрыла глаза. Только на минуточку, ненадолго, чтоб прекратилось это кружение и земля под нею перестала колыхаться и вздрагивать. Это же земля, не палуба? Не море, а лес вокруг, так отчего качка?
– Сейчас… посидим немного и дальше… Просто посидим… – ей и в самом деле казалось, что она говорит отчетливо. Да, да, просто устала, просто надо немножко посидеть… пока море не утихнет и волны не улягутся. Вот же как шумят они, словно голос… а может, это и впрямь голос?
Все-таки хорошо, что Джона по дороге успела наломать веточек ивы. Посмотрела, посмотрела на нетвердую походку спутницы да и припомнила рецепт Элишвы – от горячки и жара заваривать сушеную ивовую кору и давать пить больному. Сейчас, правда, не до сушки и заварки, но хоть что-то.
– Вот и правильно, вот и ладушки. Давай-ка посидим, отдохнем и чуть-чуть полечимся.
Спорить с человеком в горячке бессмысленно. Надо лаской и терпением брать, словно совсем маленького ребенка или звереныша.
– Надо же предупредить опасность, верно, эрна Кэдвен? Скушай вот. Пожуй немного… Ты же не хочешь заболеть? Правда?
Шумели не волны. Это шуриа что-то настойчиво твердила ей и пыталась пропихнуть сквозь стиснутые зубы Грэйн какую-то коричневую дрянь. Что ей надо? Зачем? Почему просто не оставить ее в покое? Не отвяжется же, наверное… Ролфи разжала зубы и разжевала горькие кусочки… коры, что ли? Девушку перекосило. Точно, кора. Какая гадость… Шуриа и впрямь верит, что это поможет?
Челюсти снова свело, но уже от вязкой горечи. Грэйн хрипло выдавила:
– Слушай, Джоэйн… я же знаю, что это… Твоя кора не поможет. Ничего не поможет… – она все равно не смогла бы объяснить беспокойной спутнице, что прекрасно знает, какая это хворь, и простуду не корой лечат, а горячим самогоном с медом и хреном, да еще баней, а потом под теплые овчины, и потеть, потеть… но где здесь возьмешь баню и самогон? И ролфи безнадежно закрыла глаза снова: – Мы либо дойдем, либо нет… и тогда будет уже неважно…
Бессвязное бормотание девушки оборвалось. Бедная, совсем ей плохо.
– Мы дойдем, Грэйн, – твердо пообещала ей Джона. – Это… это как Порог, который надо перешагнуть. Я говорю о Пороге, что у каждого шуриа. Не знаю, как тебе объяснить…
Великие Духи! Зачем она все это говорит? Зачем пытается объяснить ролфи суть их собственного проклятия. Нет им никакого дела до шуриа. Прокляли и думать забыли. Или не забыли?
– Иногда мне кажется, что требуется только одно – желание его преодолеть. И больше ничего. Нужно лишь желание, Грэйн.
Море шумело, недоступное, такое близкое и такое недоступное море, и волны разбивались о берега Синтафа. Нужно только встать, встать и дойти – и ничего больше. Только встать, а там… Там, на берегу, на скале зажечь огонь – путеводный огонь, словно «родительская» свеча…
Грэйн открыла глаза, вспомнив то важное, про костер на берегу, что хотела сказать – и боялась теперь, что не успеет. Но вместо этого спросила вдруг:
– У тебя есть кому зажечь «родительский» огонь?
Слова разбегались с языка, словно испуганные овцы, и ролфи пыталась согнать их вместе, но получалось плохо, и тогда она стала хватать «овец» по одной.
– Ты теперь умеешь. Зажжешь потом?
Она сама не знала уже, о чем говорит: о костре ли на берегу – знаке для поджидавшего корабля, или о путеводной «родительской» свечке для себя самой, ведь некому зажечь ее, некому совсем.
Ролфийка бредила, язык ее заплетался, и кто-то другой бы не стал прислушиваться к словам, сказанным на языке болезни, но только не шуриа. Третьи , дети обманчивой Шиларджи, знают, что словом не только калечат, но и лечат, и странные беседы о чем-то важном способны увести хворого прочь от его страданий. Это смешно, это считается шаманством и суеверием, но помогает. Особенно тому, кто верит.
– Мы не зажигаем «родительских» огней, – сказала Джона. – Мы после смерти остаемся на этой земле и становимся частичкой природных духов. Нам некуда идти, здесь наш дом.
«Не зажигаем». Грэйн услышала только это. Но как же так? А дух предка? Отчего же она не решилась спросить – через шуриа, конечно, – о самом главном, о том, чего на самом деле боялась. А теперь уже поздно, дух свободен и ушел тропой воинов вслед за огнями, и страх не дал ролфи узнать, а как же – там? 
– Я хотела спросить… побоялась. Там же остаешься один, да? Один, и огня не будет… А вы не зажигаете… никто не зажжет.
– Мы просто уходим, Грэйн. Кто в воду, кто в огонь. Я, например, уйду в землю. Сначала буду долго спать в ней, а потом вырасту вместе с ивовой веточкой или рябиновой косточкой… И снова увижу солнце. Или не буду спать и не буду прорастать. А стану стеречь своих детей и детей их детей. Мы же свободны, Грэйн. Свободнее всех…
«Я свободней тебя», – сказал гончий пес цепному и подставил шею хозяину… Как можно быть свободнее кого-то? Как измерить? Свобода прорасти зерном… яблочной косточкой, зарытой в холодную землю Ролэнси там, среди камней и пустошей Конрэнта, там, в Кэдвене… Свобода жить и засыпать вместе с землей, вместе с солнцем – и вновь прорастать по весне. Больше ли она, чем свобода бежать по заснеженным равнинам наперегонки с ветром и петь, задрав голову к невидимым лунам?
– Я бы хотела… Яблоней в Кэдвене, да… А Конри срубил их, наверняка срубил… И шавка-Кейлен… зря не придушила тогда… не видать ему моей земли, не видать! Пусть лучше Конри, он не станет… Бэйн мне не сестра. Не станет зажигать… и он не станет тоже… Он никогда не зажигал, темная Морайг восходила – а он не зажигал, нет…
Когда Рамман впервые серьезно заболел, ему было годика два с половиной. Сильнейший жар, слабость, боль в крошечном тельце. Он даже плакать не мог, только стонал. А Джойана бегала по детской между мисочкой уксусного раствора и микстурками. Отвар ивовой коры она давать не решилась. Опасно, мал еще. Иные дети умирают от него – судороги, страшные боли в животе, потеря сознания и смерть. Рамман метался в жару, и ничего ему не помогало, пока Джона не взяла его на руки, не прижала к себе, чтобы до самого утра носить и рассказывать тут же придуманные сказки про зверей и птиц, про озерных дев и лесных чудовищ. Любопытный малыш заслушался, притих, и дух его отправился дорогой затейливых историй. Прочь от мучительной хвори.
Носить на руках эрну не придется, и это уже неплохо. Остальное как получится, но попробовать стоит.
– У тебя есть сестра? О, сестра – это, наверное… Впрочем, у меня тоже были сестры, сводные сестры. Они меня не любили, и я их не любила. И они умерли.
Грэйн застонала.
– Нет, эрна, я их не убивала. Они сами. От оспы. А ты не переживай, я же теперь знаю, как провожать ролфи. Я отыщу для тебя тропинку. Потом, когда-нибудь потом… Но мне все-таки кажется, что о тебе обязательно найдется кому позаботиться… – Шуриа усмехнулась своим мыслям. – В самом крайнем случае, среди духов нам никогда не будет скучно.
– Там холодно. Боги не найдут меня здесь… и там не найдут. Темно. Почему темно? Уже ночь?
Ролфи бредила. Бормотала, что надо идти, хватала Джону за руки, пыталась встать. Плохо ей было, очень плохо.
– Ночью нельзя идти, ты же заблудиш-ш-шься. Куда же ты пойдешь без огня? – прошептала едва слышно леди Янамари и стала водить кончиками пальцев по щекам и лбу Грэйн. – Ты забыла – надо идти на огонь. Там тепло, там ты согреешься. Ты уже видишь огонь? Огонь, эрна…

У Локки-Огненной есть крылья, и когда она расправляет их, то заслоняет звезды, а ночь бежит прочь от ее сияния. И она взмахивает, поднимает горячий ветер и роняет перья, пылающие перья – огни на темной равнине, они вспыхивают и уже не гаснут… отражаются в глазах Джоэйн, словно в зеркале, и не гаснут, нет…
Надо идти. Надо бежать вперед, потому что позади – ночь без огней и без звезд, а под ногами скользит обледеневший наст, вниз, вниз, к реке, ведь там, за рекою… А лапы разъезжаются, разъезжаются… прыжок! Льдина уходит из-под лап, встает на дыбы, словно взбесившаяся лошадь, и не удержаться на ней, когти срываются, скользят – и в черную бурлящую воду – с плеском…
Вынырнуть, глотнуть воздуха, отчаянно молотя лапами по воде… ну же, еще! Белый волк Оддэйна смотрит с такого близкого и недоступного берега, недоступный и близкий, как море. Вот опора! Еще рывок, еще… Задыхаясь, вырваться из плена холодной реки и льдистого крошева, грудью и передними лапами упасть на заснеженную глину обрыва, скрести когтями, скрести – вперед! А теперь встать! Встать на подгибающиеся ноги, а если не получится встать – так ползти. Туда, наверх, прочь от реки, туда, где между темными деревьями мелькает огонек – или только чудится? Но нет, и верно… Остановиться, затормозив всеми лапами, низко опустив тяжелый мокрый хвост, вздернуть голову, ловить запах. Запах… запах яблок. Женщина-змея стоит меж деревьев, и сама она как дерево, в коричневом узком платье, облегающем угловатое тело, словно кора, с венком из яблоневых цветов в черных волосах, и косы, словно змеи, черные и блестящие, свиваются в кольца у ее ног. Сложенные ладони, узкие и смуглые, как деревянная чаша, а в них трепещет огонек… Она говорит, и уши Грэйн дергаются, не пропуская ни звука из речей посвященной Глэнны – ведь это же она, кто же другой может это быть?!
– Иди, эрна, я зажгла для тебя огонь. Ты не свернешь с дороги, ты не собьешься и не потеряешься.
Шуриа нет нужды как-то по-особенному чтить лунных богинь. Зачем, если они каждый миг своей жизни касаются природной части всего божественного. Хела-Морайг без боязни смотрится в земные воды, огонь Дилах отражается в человечьих глазах. И кому, как не посвященной Локки, разглядеть это отражение.
– Иди по моим следам, волчица-ролфи. На то тебе чуткий нос и неутомимые ноги. Иди прочь от гиблых мест, в которых обитают всякие хвори. Пусть болезнь потеряет тебя в высокой траве, пусть забудет твое имя и лицо, пусть ветер унесет прочь твой запах. Шиларджи – лукавая луна, в тенях ее легко заблудиться, в час ее самый глубокий сон. Идем со мной, Грэйн.
Хрупкие узкие ладони змеиной женщины, сложенные лодочкой, словно настоящая ладья, несли в себе лепесток теплого сияния. Совсем как болотный огонек, только желто-алый, а не зеленый и призрачный… Она скользила между черными деревьями, и Грэйн, словно завороженная, шла за нею, чувствуя подушечками лап, как шуршат и крошатся под ее ногами сухие листья. Лес не был врагом, он смотрел равнодушно и покойно – место чужой смерти, чужого упокоения. Глэнне не было дела до промерзшей до костей волчицы, и не добра ждала Грэйн, и не худа… она и вовсе ничего не ждала. Богиня-яблоня ничего не могла бы ей дать, а если и могла, то эти дары не для волков Морайг…
Круг света от разложенного посреди лесной поляны костра. Ролфи ступила в него, след в след за змеиной женщиной, а та, отступив на шаг, разомкнула ладони – и тепло пролилось из них, как молоко из кувшина.
– Тут ты отдохнешь. Здесь тепло, здесь тихо. Садись рядом, эрна-волчица, садись к костру. Согрейся.
Сторожко лечь, прянуть ушами, в готовности мгновенно вскочить и обнажить клыки… но тепло окутывает так нежно, так вкрадчиво, а голова тяжелеет и сама собою опускается наземь, меж вытянутых лап… Грэйн смотрела на женщину-змею сквозь огонь, и та превращалась в яблоню, а косы ее, как настоящие змеи, сползли по обнаженным рукам на запястья диковинными браслетами, черно-красными, блестящими, как угольки… Полосатые красно-черные змеи, они ползли прямо в огонь. Грэйн смотрела. Запах яблок заполнил ее ноздри, заполнил ее всю и мир вокруг, он царил, он правил… и змеи Глэнны обратились в цветы, огненные цветы, вспыхнувшие и рассыпавшиеся пеплом. Ветер колыхнул яблоневую крону, тронул косы яблоневой женщины, подхватил пепел, взметнул его… Грэйн вдохнула его – и чихнула. Костер рассыпался искрами, искры взлетели к небу, небо опрокинулось, роняя звезды, словно капельки серебра с черного покрывала, – и покрывало отдернулось в сторону, как занавес…

Ролфи разлепила веки.
Шуриа сидела напротив, поджав ноги, и тревожно поблескивала в темноте глазами. Искры священного огня все еще плясали в них – и не думали гаснуть.
Грэйн глубоко вдохнула одуряюще-медовый запах спелых яблок и молвила с убежденностью видения:
– Ты была яблоней. Яблоня Глэнны… так вот зачем ты ему нужна… теперь я знаю… – отчетливо и ясно сказала, здоровым, бодрым голосом.
Озадаченная и сбитая с толку Джона решила: «Это горячечный бред». Обычно «уведенные» ничего не говорили, прежде чем заснуть. Странно.
Одно хорошо – у Грэйн начал спадать жар. Джона снова попробовала ее лоб губами, чувствуя себя Элишвой. Только ее мать была чистокровной шуриа, а значит, настоящей шаманкой, и она, в отличие от дочери, умела делать много разных полезных вещей. Предсказывала погоду, искала потерянное, насылала хорошие сны. Естественно, когда могла и хотела.
А когда настал роковой час Порога, Джона смело шагнула в приоткрытые, давно знакомые врата рассвета. И вместо кромешной темноты безвременья увидела волчицу. Та легко трусила чуть впереди по заснеженной дороге. Под ногами весело поскрипывал плотно утоптанный снег. Так они шли и шли, окутанные синими зимними сумерками, пока впереди шуриа не разглядела поваленное дерево. Волчица ускорила бег и со звериной легкостью его перескочила. Остановилась, оглянулась на женщину и легонько помахала пушистым хвостом. Мол, прыгай, чего стоишь столбом? Тогда Джона, не раздумывая, прыгнула. Прямиком в теплое апрельское утро, солнечное и праздничное. И проснулась, цепенея от неожиданной догадки – впервые Порог оказался таким простым, что она его почти не почувствовала. Прекрасно! Что бы это ни означало – это было прекрасно.

Конец первой книги

Приложение № 1
О мире и некоторых народах, его населяющих 

Три луны:
Желтая (Совиная) – Дилах (шур .) / Меллинтан (дилл .)/ Локка (ролф. ).
Белая (Волчья) – Хела / Фаолхэ /Морайг.
Сизая (Змеиная) – Шиларджи / Лаунэйд / Глэнна.

ТРИ ЛУННЫХ НАРОДА :
Диллайн   (дети Дилах/Меллинтан/Локки), они же Первые , они же Одержимые.
Дух-покровитель – Сова (огненная).
Единый Бог – Предвечный.
Предстоятели (переделанные из богов других народов): Эзелока, Идглен, Милдрит, Ион, Иманон.
Магия – духовная.
Священники – эсмонды  (мужчины – тив , женщины – аннис ).
Государство – Великая Империя Синтаф.
Столица – Саннива.
Император – Атэлмар Восьмой, Атэлмар Вайерд Ол-Асджер (асджер – священные земли императора).

Ролфи   (дети Морайг/Хелы/Фаолхэ), они же Вторые , они же Бешеные.
Дух-покровитель – Волк (Белый).
Боги:
Оддэйн , бог-творец, бог солнца, отец-волк, отец дружин.
Его дочери-луны:
Локка -Огненная, богиня огня и войны, покровительница воинов, создательница диллайн.
Морайг -Неверная, богиня моря, покровительница моряков и создательница ролфи.
Глэнна -Щедрая, богиня земли, покровительница женщин-матерей, создательница шуриа.
Его свита: Белые волки Оддэйна (Свора Оддэйна).
Магия – рунная.
Государство – Священное Княжество Ролэнси (Земля Народа, Архипелаг Ролэнси, состоящий из нескольких островов).
Столица – Эйнсли.
Священный Князь Ролэнси – Вилдайр Эмрис эрн-Лэнси (владетель Лэнси), самый сильный рунный колдун, Возлюбленный Трех Лун, выборный светский и духовный лидер народа.

Шуриа   (дети Шиларджи/Лаунэйд/Глэнны), они же Третьи , они же Прóклятые.
Дух-покровитель – Змея.
Исчезающий народ, обреченный на Внезапную Смерть, не имеющий государства, последние шуриа живут на острове Шанта (Тэлэйт).
Магия – шаманство.

Конфедерация Свободных Республик  (бывшие провинции, отколовшиеся от Империи Синтаф, буржуазные республики, экономически объединившиеся между собой), Базил, Идбер, Фиртсвит, Хродвин, Эббо  – населены полукровками всех трех народов.

Приложение № 2

Народные ролфийские песни  

САГА ОБ УДЭЙНЕ-ЗАВОЕВАТЕЛЕ

Историю о чести я сейчас расскажу,
О нашем вожде, отважном и верном,
Имя ему – Удэйн, наш Священный Князь.
И благодаря его делам ролфи возвысились.

Он был рожден во времена голода и тьмы,
Глубокие снега покрывали его земли,
Его гнев рос в бесплодных полях вместо хлеба,
Когда он видел, как ролфи вымирают от голода.

Его братья боролись друг с другом,
Они надеялись выжить на островах,
Но Удэйн знал, что боги разгневались
И ждут от ролфи доблести, а не слез.
Удэйн собрал своих людей.
Он поднял паруса на своих длинных кораблях.
Воины отправились в сторону восхода
Искать себе щедрых и тучных земель.
Мечи они держали в руках
И исчезли в темноте ночи.

Удэйн эрн-Кармел, наш Священный Князь,
Бесстрашный воин, он сражался и побеждал.
Его жизнь отдана ради ролфи,
Предательство и вероломство сгубили его,
Но будут прокляты навеки его убийцы!
Удэйн эрн-Кармел, наш Священный Князь,
Ведущий ролфи к победе и славе,
Он не мог терпеть унижения детей Морайг,
Он смел шуриа со своего пути!

ПЕСНЯ ПРО БЕЗУМНОГО ЭЙККЕНА

Жил да был отважный эрн.
Звался он Эйккеном,
На безумье обречен,
Шурии поверив.
Он в постель пустил змею
и отравлен ядом.
Вот что значит ночью спать
С проклятою рядом.
Как-то ночью рилиндары
Реку тайно перешли,
Дом спалили, скот угнали,
Двадцать семь коней свели.
И еще овечек стадо,
Сорок пять голов свиней,
Два десятка кур
И даже из пруда всех карасей.
Мужиков всех перебили,
Обесчестили девиц
И отца его убили,
Вырвав очи из глазниц.
И увидев это, Эйккен
Клятву дал, что отомстит —
Шурианский подлый берег
Будет кровью их залит.
И с дружиною своею
Он отправился в поход —
Жечь, топить, давить и резать
Злобных выползков народ.
Раз невинная девица
Встретилась в дороге.
Как добычу, ее взял
Прямо на пороге.
Утопить ее хотел
В ледяной водице,
Но шаманкою была
Подлая девица.
Чары быстро навела,
Гнусно обманула
И в отравленные сети
Эрна затянула.
И на ней женился Эйккен,
И пустил гадюку в дом.
Позабыв про осторожность,
Тяжко поплатился он.
Шурианская змеюка
Дом его спалила
И в канаве, как котят,
Деток утопила.
А потом сожгла его
Заживо в сарае.
Ролфи, в женах не нужна
Нам змея такая!

Помни, ролфи, о судьбе
Безумного Эйккена,
Змеям проклятым не верь
И дави, где встретишь.